Париж, конец XIX века, маленькое кафе. За одним столиком случайно оказываются Марк Твен и Антон Чехов — два писателя, два континента, два взгляда на человека. Один верит в силу смеха, другой — в тишину и недосказанность.
Может ли человек измениться? Что сильнее — ирония или сострадание?
В этой вымышленной сценке мы подслушиваем разговор, который никогда не происходил, но точно мог бы.
[Чехов сидит у окна с чашкой кофе и сигаретой. Перед ним блокнот – скупые строки, почти дыхание. Он пишет неторопливо, между наблюдениями. Входит высокий седовласый мужчина в светлом жилете, с тростью и усталой искрой в глазах. Это Твен.]
Твен (с улыбкой):
– Простите, могу присесть? Погода, как у старого банкира – с виду приличная, а внутри скользко и зябко.
Чехов (спокойно, сдержанно улыбаясь):
– Конечно. Погода сегодня будто с того берега, где реки широкие, а речи меткие.
Твен (садится, слегка прищурившись):
– Как моя Миссисипи, хотя вот уже неделю, кажется, изменяю ей с багетами и напряжённой поэзией движений парижских официантов.
Чехов (отставив чашку):
– У них и вправду особый ритм. Кажется, будто каждый несёт поднос как письмо без адреса.
Твен (улыбаясь уголком рта):
– А вы, похоже, наблюдаете с умыслом. Догадаюсь – тоже пишете?
Чехов:
– Немного. В основном – о людях. О тех, кого никто не замечает.
Твен (глядя в окно):
– А я – о тех, кого все замечают, но понять не хотят.
(пауза)
Скажите, вы верите, что человек может измениться?
Чехов (затягивается):
– Иногда. Но чаще он просто приспосабливается. Не меняется – замирает. Как зимний сад.
Твен (усмехается):
– А вот я думаю, человек способен на чудеса. Особенно, если на него обрушить достаточно неприятностей.
(наклоняется ближе)
Я всегда считал, что хороший смех может распороть лицемерие лучше любого ножа.
Чехов:
– А я верю, что тишина может сказать о боли больше, чем крик. Иногда – тишина и кружка чая в пустой комнате.
[Пауза. За окном проходит женщина в тёмной вуали. У Твена в глазах появляется искра – как у мальчишки, увидевшего сюжет.]
Твен:
– Как вы думаете, кто она?
Чехов:
– Возможно, вдова. Или просто у неё голова болит. А может быть, она идёт к любимому, но уже знает, что будет прощание.
Твен (восхищённо):
– Сдаюсь. Вы русский, вам это позволительно – видеть трагедию в шаге. А я бы написал, что у неё вуаль, потому что она проиграла на скачках и скрывает глаза.
Чехов (едва заметно улыбается):
– Разные подходы, одна и та же правда. Она – человек. А значит, и смех, и боль в ней живут одновременно.
[Молчание. Не от неловкости – от уважения. Каждый в своём ритме, но оба в одной тишине.]
Твен (протягивая руку):
– Сэмюэл Клеменс. Но мир знает меня как Марка Твена.
Чехов (жмёт руку):
– Антон Чехов. А мир меня почти не знает. И, возможно, это к лучшему.
За окнами снег, Париж, лёгкий гул. А за столиком – разговор, который никогда не произошёл. Но должен был.
#вымышленныевстречи #марктвен #антончехов #мастерскаяисторий #литература