Петербург. Март 1906 года.
Импульс пришёл с той самой железной дороги, бумаги которой Алексей так бездушно перекладывал. Однажды к нему в канцелярию, пахнущую пылью и чернилами, вызвали начальника движения — седого, грузного инженера Петровича, в прошлом — строителя Транссиба.
— Слышал, вы в Маньчжурии служили, подпоручик? — без предисловий спросил он, разглядывая Алексея поверх стопок документов.
— Так точно, — отчеканил Алексей по старой привычке.
— И местность там знаете? Рельеф, грунты, климатические особенности?
— Приходилось… наблюдать, — осторожно ответил Алексей, в уме пробегая картины размытых дождём дорог, промёрзших выемок и хлипких мостов, по которым с таким трудом тянули обозы.
Петрович хмыкнул и отодвинул ему толстую папку.
— Вот. Проект новой ветки на Урале. Горы, вечная мерзлота, бездорожье — адская смесь. Инженеры-теоретики чертят красивые линии на картах. А мне нужен человек, который ногами чувствует, где земля поплывёт, а где камень ляжет. Который знает, что такое реальные перевозки в нереальных условиях. Не хотите съездить? В экспедицию. На полгода. Будете моими глазами и совестью на месте.
Это был не просто шанс. Это было спасение. Спасение от духоты конторы, от чувства бесполезности. Это был возврат к делу, к мужской ответственности, к риску, но уже осмысленному — не ради разрушения, а ради созидания. Глаза Алексея вспыхнули тем самым старым, почти угасшим огнём. Но он не сказал «да» сразу. Он пришёл домой — в их маленькую, уютную вселенную, пахнущую теперь не только лекарствами и книгами, но и его табаком, её духами, их общим бытом.
Он рассказал всё Полине за вечерним чаем, глядя, как тень от её ресниц ложится на щёку. Он ждал тревоги, упрёка, страха. Ведь это снова разлука. Снова неизвестность, хотя и без пуль.
Полина помолчала, помешивая ложечкой в чашке. Потом подняла на него ясный, спокойный взгляд.
— Ты должен ехать, — сказала она просто. — Это твоё. Ты угас здесь, как лампа без воздуха. А там — ты снова будешь гореть.
— На полгода, Поля. А если дольше?
— Тогда дольше. Я буду ждать. Я мастер в этом деле, — она попыталась улыбнуться, но в уголках губ дрогнуло. — Только обещай мне писать не о рапортах, а о том, какие там горы. Какие сосны. Какое небо. Чтобы я могла это всё видеть вместе с тобой.
В её поддержке не было жертвенности. Была трезвая, мужественная любовь женщины, которая видела в нём не просто мужа, а человека, и понимала, что для его души эта поездка важнее, чем их ежедневное совместное бытие. Она отпускала его не потому, что так надо, а потому, что любила всего его — и того растерянного чиновника, и того офицера с горящими глазами, каким он становился сейчас.
Накануне отъезда, в их последний вечер, они не говорили о будущем. Они сидели на полу у печки, как тогда, в январе, и Полина снова читала ему вслух. Только теперь это были не романы, а путевые заметки Пржевальского. Голос её был ровным и твёрдым, будто она благословляла его в путь этими строками о бескрайних просторах и долгих дорогах.
А рано утром, на холодном, ещё тёмном вокзале, когда уже подавали его поезд, она не плакала. Она стояла на перроне, закутанная в тёмное пальто, и смотрела на него так, будто вкладывала весь свой свет в его глаза, чтобы он не гас вдали.
— Возвращайся, — сказала она, и это было не просьбой, а констатацией факта. Как закон природы.
— Обязательно, — ответил он, прижимая её руки в тёплых перчатках к своим губам. — И привезу тебе уральский эдельвейс. Чтобы пара была.
Когда поезд тронулся, и её фигура скрылась в утреннем тумане, Алексей, глядя в запотевшее окно, почувствовал не боль разлуки, а странную, окрыляющую лёгкость. Он вёл свой отряд — пусть пока состоящий из него самого и кожаного чемодана — на новое задание. Но на этот раз у него был самый надёжный тыл на свете. Ты, который верил в него больше, чем он сам.
А Полина, возвращаясь по пустынным, серым улицам к своей теперь уже пустой квартире, думала о том, что их любовь снова уходит в плавание. Но на этот раз их связывал не хрупкий мост писем через войну, а прочный, проложенный ими самими фарватер доверия. И она знала — какой бы далёкой ни была его река, она всегда приведёт его обратно, в её гавань.