В истории культуры есть моменты, когда время не просто отсчитывает часы, а запускает часы новой эпохи. Таким моментом стала ночь с 31 декабря 1911 на 1 января 1912 года в Петербурге. В ту ночь в запутанном дворе на Михайловской площади впервые распахнул свои двери артистический подвал «Бродячая собака» – место, которое на три года станет эпицентром Серебряного века, его лабораторией, сценой и исповедальней.
Мечта двух «бродячих псов»
Всё началось с зимних прогулок по Петербургу молодого театрального деятеля Бориса Пронина и начинающего писателя Алексея Толстого. Им не хватало места «для своих» – пространства, где можно было бы свободно воплощать самые смелые идеи. Поводом стала абсурдистская пьеса Толстого «О еже, или Наказанное любопытство», написанная по мотивам кельтской легенды. Её-то они и мечтали поставить.
Декабрь 1911 года подходил к концу, а подходящего помещения всё не было: то дорого, то арендодатели побаивались ненадёжной творческой богемы. И вот, по воспоминаниям режиссёра Николая Петрова, после очередной неудачи Толстой воскликнул: «А не напоминаем ли мы сейчас бродячих собак, которые ищут приюта?» Так родился образ, давший имя легенде. Поэты, художники, музыканты – все они чувствовали себя этими самыми «псами», не вписывающимися в обывательский мир.
20 декабря приют нашёлся: подвал в глубине двора. «Чтобы попасть в “Собаку”, надо было… спуститься вниз ступеней десять и толкнуть обитую клеёнкой дверь. Тотчас же вас ошеломляли музыка, духота, пестрота стен…», – писал Георгий Иванов. Наскребя денег (Петрову пришлось заложить фрак и сюртук) и объединившись в «Общество интимной эстетики» с уставом «Все работают бесплатно», компания энтузиастов за десять дней превратила грязный подвал в уютный артистический клуб. Двери решили открыть в самую волшебную ночь – новогоднюю.
Ночь, которая изменила всё
В ту первую ночь под сводами «Собаки» собрался цвет русской поэзии, ещё не зная, что они – живая история. Михаил Кузмин, Анна Ахматова, Николай Гумилёв, Осип Мандельштам, Владимир Маяковский, Игорь Северянин, Александр Вертинский, Георгий Иванов…
Сохранились поразительные детали. Ахматова, в чёрном шелковом платье, восседала на турецком диванчике, попивая то вино, то крепкий кофе и покуривая чёрную трубку. Маяковский в костюме гладиатора полулежал на огромном барабане у входа. А Игорь Северянин в своём неизменном цилиндре был окружён толпой поклонниц. Созданная пьеса Толстого «О еже» так и не была сыграна – автор в последний момент смутился, назвав её «ерундой». Но история уже пошла другим путём.
Эта ночь стала точкой пересечения многих судеб. Здесь Николай Гумилёв встретил актрису Ольгу Высоцкую – она забросила на люстру белую перчатку, которая провисела там до самого закрытия «Собаки» в 1915 году. Их бурный роман Ахматова позже назовёт причиной краха своего брака. Здесь же завязалась дружба Ахматовой с «всеобщей любимицей» богемы Ольгой Глебовой-Судейкиной – музой Блока и будущим прототипом «Поэмы без героя».
Эпилог длиною в три года
«Собака» прожила недолго, но ярко. Уже в следующем, 1913 году, в сочельник здесь поставили скандальную «Рождественскую мистерию» Михаила Кузмина с детьми-«ангелами» и Потемкиным в роли осла, который нёс на спине Богоматерь-Судейкину. Сергей Дягилев, присутствовавший на премьере, был в восторге: «Это вам не Аммергау, это настоящее!»
А в новогодние дни 1914-го в подвале вспыхнул роман Ахматовой с композитором Артуром Лурье. Гумилёв, её муж, мучился от ревности, умоляя под утро: «Аннушка, поедем домой…». Именно здесь, под сводами «Собаки», родились её светлые строки «Я с тобой не стану пить вино…», посвящённые Лурье, который сразу положил их на музыку.
Даже знаменитые «Ананасы в шампанском» Игоря Северянина, по легенде, родились из жеста, подсмотренного у Маяковского: тот обмакнул кусочек ананаса в шампанское. Этот жест был вынесен из атмосферы полной свободы и артистического озорства, царившей в «Бродячей собаке».
«Всё сохранит подземный зал…»
«Собака» закрылась в марте 1915-го, не пережив военной суровости и внутренних разноголий. Но её миф пережил её саму. Это был не просто клуб. Это был дом, которого так не хватало «бродячим псам» Серебряного века. Подвал, где цепи условностей развязывались, где сказанное ночью наутро уже не могло быть взято назад. Там, в духоте и пестроте, среди вина, роз и шампанского, рождалась не только поэзия, но и сама память об ушедшей навсегда, ослепительной и обречённой эпохе.
Как точно заметил Георгий Иванов, вспоминая те ночи уже из эмиграции: «Но этот воздух смерти и свободы, / И розы, и вино, и счастье той зимы / Никто не позабыл…». Легендарная новогодняя ночь 1912-го навсегда осталась точкой отсчёта, с которой в русском искусстве началось «завтра».