Завтра день памяти Махмуда Эсамбаева, напомню его интервью 1994 года:
- Махмуд Алисултанович, известно, что вы часто бываете на родине, в Чечне, поддерживаете Дудаева. Говорят даже, что вы с ним из одного тейпа?
- Из какого тейпа, я говорить не стану, потому что считаю, что это пережиток - подразделять народ по тейпам. Чеченец есть чеченец. С Джохаром я в хороших отношениях. По моей, кстати, просьбе он освободил два месяца назад российского контрразведчика Сергея Крылова. Считаю, что Дудаев - настоящий президент. Бандиты Гантемиров, Автурханов, Хасбулатов, называющие себя оппозицией, ему не ровня. Первых двух до недавнего времени вообще никто не знал, а Хасбулатова знают и ценят только в его тейпе.
- Как вы считаете, почему вайнахи (так называют вместе чеченцев и ингушей) разделились? Почему теперь Чечня - отдельно, Ингушетия - отдельно?
- Это один народ, и он никогда не хотел разделяться. А получилось так, потому что удобнее карман набивать, когда народ разделен. Рядовым людям это не нужно. Я разговаривал с Джохаром Дудаевым, он говорит, что сама Россия не хочет этого объединения.
- Кстати, что вы думаете о роли России в военных действиях в Чечне (напомню, это беседа 1994 года - Е.Д.)?
– Россия слепила из Автурханова, Гантемирова, Хасбулатова оппозицию. Подсовывает им оружие. Чтобы быть в оппозиции, прежде всего нужно ум иметь. У них ума нет. Эти люди дискредитируют чеченцев, и резня вся из-за них. Это смутьяны, они несут всем несчастья.
- Может быть, и мафию чеченскую в Москве они представляют и провоцируют людей на античеченские настроения?
- Чеченский рэкет, бандитизм ничем не отличается от русского. Но в России слишком много людей заражено сейчас великодержавным шовинизмом, а в Чечне - национализмом. Отсюда и вражда. Не знаю, имеет ли оппозиция какое-то отношение к мафии, но твердо уверен, что Джохар не имеет к ней никакого отношения.
- А как, по-вашему, должна была поступить Россия, её правительство сейчас (напомню, это беседа 1994 года - Е.Д.)?
- Прежде всего пригласить Дудаева в Москву, встретиться и поговорить, обсудить все вопросы. И все решить. Я не исключаю, что Ельцину выгодна война в Чечне. Все беды идут от российского правительства. По-другому оно не может зарабатывать деньги, а только подсовывая всем оружие. Ведь откуда иначе могут взяться у проходимцев танки? Только из России. А Хасбулатов хочет сесть в кресло в Чечне, чтобы потом отомстить России за свое фиаско.
Я удивляюсь безумию самого Ельцина, раздувающего войну в Чечне. Кстати, я его хорошо знаю. Когда он был в опале, мы вместе ходили на концерты моих и его земляков. Обнимался с ним, целовался. Мне говорили: "Вот твой неудачник идет". Я отвечал: "Когда вас снимут, я тоже буду вас целовать". А теперь... Иногда думаю: дай Бог, чтобы пришел новый Сталин, пусть нас еще раз сошлют, зато преступники будут хоть кого-то бояться. Сейчас нет боязни власти, но и нет к ней уважения. И это меня беспокоит.
Махмуд Эсамбаев. Это не просто артист. Это — человек-универсальный код. Код, с помощью которого можно расшифровать целых три цивилизации разом: Кавказ, Россию и мировую сцену. Он был не танцовщиком, а живой криптографией, где каждым движением тела зашифрованы история, боль и гордость целых народов.
Примечателен он прежде всего абсолютной, почти безумной аутентичностью в абсолютно синтетическом жанре. Эстрадный танец — это ведь часто гламурная подделка под фольклор. А у него — из глубинки, из священной горской традиции, выходила на свет такая мощная, такая языческая энергия, что она взрывала сцену. Он не исполнял «восточные танцы» — он являл архетипы. В его «Чабаненке» был весь дух гор, в «Золотом божестве» — тысячелетняя Индия, в «Лезгинке» — огонь, который не даёт заснуть крови.
И второй парадокс: глубоко национальный художник, ставший абсолютно интернациональным брендом. Чеченец из аула Старые Атаги, прошедший через депортацию 1944 года, через потерю отца... Он взял эту боль, эту память — и превратил их в универсальный язык тела. Его понимали в Париже, Токио, Нью-Йорке. Не потому, что он «подстраивался». А потому, что он донёс частное до всеобщего. Его танец был выше политики. Он был — о достоинстве. О том самом, которое не сломить ни войной, ни изгнанием.
Технически он был виртуозом-монстром. Но не это главное. Главное — его харизма титана. Он выходил на сцену — и занимал её целиком. Без спецэффектов. Без декораций. Один человек в папахе и черкеске против зала. И зал склонялся. Потому что чувствовал: это не шоу. Это — ритуал.
И ещё одна, чисто советская грань: он был мостом. Мостом между Кавказом и Москвой, между «братскими республиками» и столичной публикой. В эпоху, когда на Кавказ смотрели с опаской и непониманием, он своим искусством заставлял восхищаться. Он был лучшей «мягкой силой» СССР, даже не подозревая об этом термине. Его папаха и усы стали таким же символом советской эстрады, как улыбка Кобзона.
Его уход в 2000-м — это конец целой эпохи большого, монументального, бескомпромиссного эстрадного искусства, где личность артиста была равна легенде. Сегодня такое невозможно. Потому что сегодняшняя культура боится такой концентрации смысла, такой плотности символов. Она предпочитает лёгкие, одноразовые формы.
Махмуд Эсамбаев был памятником самому себе при жизни. И в этом не было ни капли тщеславия. Была — необходимость. Потому что он нёс в себе не просто танец. Он нёс в себе послание: о красоте, силе и неуничтожимости культур, которые пытались стереть с лица земли. Каждым своим выходом он говорил:
«Я есть. Мы есть. И это — навсегда».