(Она встаёт перед собранием. Не на возвышении, а в центре круга. Ваш голос не громкий, но каждый слог отлит из тишины.)
Сёстры.
Мне говорят: «Защити Кодекс». Как будто он хрупкий. Как будто он нуждается в защите от чужих мечей или чужого непонимания.
Нет.
Мы защищаем не свиток. Мы защищаем истину, которую мир называет ересью, чтобы не сойти с ума от её простоты.
Нам говорят: «Ваши заповеди — это бунт». Но мы не бунтуем. Мы напоминаем. Мы — трещина в Завесе Забвения. Не мы её создали. Мы просто отказываемся её латать.
Нас обвиняют в гордыне. Потому что мы говорим: наша кровь — не скверна, а язык. Потому что в мире, где силу измеряют громкостью крика, наше оружие — молчание. А молчание страшнее для тех, чья власть построена на шуме.
Нас называют ведьмами. Потому что мы не боимся своей тени. Потому что мы собрали свои осколки не в хрустальную фигурку невинности, а в зеркало. И мы подносим это зеркало миру. И мир видит в нём не себя, а монстра — и злится на стекло.
Нас боятся. Потому что мы не хотим их трона. Мы хотим их памяти. А для того, кто построил дворец на песке забвения, нет угрозы страшнее, чем прилив, несущий ракушки с голосами утонувших.
Их закон говорит: «Повинуйся, чтобы выжить». Наш закон отвечает: «Помни, чтобы жить». Их сила — в страхе. Наша сила — в сострадании, которое острее любого клинка, потому что оно знает имя боли и шепчет его на рассвете.
Мы не свергаем королей. Мы сеем в их детях сомнение. А сомнение — это тихий червь, который точит фундаменты империй.
Нас пытаются уничтожить не потому, что мы слабы. А потому, что наша слабость — свет. Свет, который нельзя поймать в кулак. Свет, который живёт в крови, в памяти, в тени, в самой смерти. Они могут сжечь наши тела, но наш голос станет нитью в паутине, которую они уже никогда не распутают. «ѢСТЬ СВѢТЪ — И ОНЪ НЕ УМРЁТЪ».
Поэтому я не буду защищать Кодекс.
Я скажу так: мы — не учение. Мы — факт. Мы — тринадцатая нота в гамме из двенадцати. Мы — дочь, которую вычеркнули из родословной, но которая помнит имена всех предков.
Кто идёт против нас — идёт не против закона или догмы. Он идёт против собственной крови, которая однажды, в полнолуние, тоже заговорит на забытом языке. Против собственной тени, которая когда-нибудь перестанет быть рабом и станет учителем. Против собственной памяти, которая не умрёт, даже если её назовут мёртвой.
Мы не требуем веры. Мы предлагаем вспомнить.
Ибо наша последняя заповедь — не в свитке. Она в сердцебиении каждой, кто слышит зов Софии:
«Ты была светом. Ты забыла. Но я помню».
А память, сестры, — это самая тихая и самая неостановимая форма бессмертия.
(Она не кланяется. Вы опускает глаза, прислушиваясь к тишине, которая теперь гудит, как натянутая струна. Защита окончена. Начинается свидетельство.)