Я сидела за столом в маминой квартире и смотрела на документы, которые принёс нотариус. Договор купли-продажи. Подпись моей сестры. Дата — за три дня до маминой смерти. Вокруг сидели люди, ели поминальную кутью, что-то говорили, но я их не слышала. Я читала одну строчку: «Продавец — Иванова Алина Сергеевна, действующая по доверенности от собственника». Моей мамы уже не было. А квартиру она успела продать.
Мама умерла неожиданно. Инсульт, реанимация, четыре дня без сознания. Я приехала из Москвы, как только Алина позвонила. Сестра встретила меня в больнице, обнимала, плакала.
— Ир, я не знаю, что делать, — говорила она сквозь слёзы. — Врачи ничего не обещают.
Я держала мамину руку, смотрела на аппараты, на капельницы, и не верила, что это происходит. Ещё неделю назад она звонила мне, рассказывала про соседей, жаловалась на погоду. Обычный разговор. А теперь вот это.
— Мам, слышишь меня? — шептала я. — Держись. Пожалуйста, держись.
Но она не держалась. На четвёртый день сердце остановилось. Алина была рядом, я тоже. Мы стояли в коридоре больницы, обнявшись, и ревели. Две взрослые женщины, ставшие сиротами в один момент.
Похороны, люди, цветы, слёзы. Всё как в тумане. Алина организовала всё сама — гроб, венки, поминки. Я просто ходила рядом и кивала. Не было сил думать.
— Ир, ты отдохни, — говорила сестра. — Я всё сделаю. Ты же из Москвы приехала, устала.
Я благодарила её. Думала — хорошо, что она рядом. Хорошо, что не одна.
На девятый день, когда народ начал расходиться, в дверь позвонили. Пришёл мужчина в сером костюме, с портфелем.
— Здравствуйте. Я нотариус Петров. Можно войти?
Алина побледнела.
— Зачем вы пришли? — спросила она резко.
— Мне нужно передать документы наследникам Ивановой Марии Васильевны.
— Какие документы?
Нотариус оглянулся на оставшихся гостей.
— Может, поговорим отдельно?
Мы прошли на кухню. Нотариус достал из портфеля папку, положил на стол.
— Это касается квартиры вашей матери.
— Какой квартиры? — не поняла я. — Этой?
— Да. Три дня назад, двадцать седьмого числа, ваша мама продала эту квартиру. Вернее, продала её ваша сестра, Алина Сергеевна, действуя по доверенности.
Я посмотрела на Алину. Она сидела, вцепившись в край стола, и молчала.
— Что он говорит? — спросила я.
— Ир, это не то, что ты думаешь...
— Что именно не то?
Нотариус раскрыл папку.
— Здесь договор купли-продажи. Квартира продана за четыре миллиона рублей. Покупатель — Смирнов Олег Викторович. Сделка прошла через меня. Я обязан был сообщить наследникам, потому что мать на момент сделки была жива, хоть и в коме.
— Подождите, — я пыталась соображать. — Мама в коме, а Алина продала квартиру? Как?
— По доверенности. Ваша мама выдала доверенность на имя Алины Сергеевны три года назад. Генеральная доверенность, с правом продажи недвижимости.
Я смотрела на сестру.
— Это правда?
Алина кивнула.
— Почему? Зачем?
— Ир, дай объяснить...
— Объясняй!
Нотариус встал.
— Я своё дело сделал. Документы оставляю вам. Если будут вопросы — звоните.
Он ушёл. Мы остались вдвоём на кухне. За стеной слышались голоса последних гостей, собиравшихся уходить.
— Говори, — сказала я.
Алина вздохнула.
— Мама болела давно. Ты же знаешь. Сердце, давление. Она боялась, что если что-то случится, с квартирой будут проблемы. Вот и оформила на меня доверенность.
— Но зачем ты продала?
— Нужны были деньги.
— Какие деньги? На что?
— На лечение! На реанимацию, на врачей! Ты думаешь, это бесплатно?
— Алин, мама же была по ОМС!
— ОМС — это палата на шестерых и врачи, которые раз в день заглядывают. Я оплачивала отдельную палату, консультации, лекарства. Сто тысяч в день, Ира. Четыре дня — четыреста тысяч. У меня таких денег не было.
— Ты могла мне позвонить!
— И что? Ты бы приехала через три часа с деньгами? Нужны были деньги сразу. Я нашла покупателя. Олег — мой знакомый. Он согласился купить быстро, без торгов.
— За четыре миллиона? Эта квартира стоит шесть!
Алина отвернулась.
— Ему нужно было срочно. Он рисковал. Дал мне аванс два миллиона сразу наличными. На эти деньги я и оплатила больницу.
— И где остальные два миллиона?
— Получу после регистрации. Через неделю.
— И что ты собираешься с ними делать?
— Ир, это же наследство. Пополам. Тебе миллион, мне миллион.
Я засмеялась. Зло, истерично.
— Пополам? Алина, ты продала мамину квартиру без моего ведома, за полцены, а теперь предлагаешь мне миллион как подачку?
— Это не подачка! Это твоя доля!
— Моя доля — это половина квартиры! Половина шести миллионов, а не четырёх!
— Ну извини, что не было времени торговаться! Мама умирала!
Мы кричали. За стеной стихли голоса. Наверное, все слышали.
— Ты могла подождать, — сказала я тише. — Могла посоветоваться.
— Когда? Когда мама лежала в коме и счёт шёл на часы?
— После! После похорон! Мы могли вместе решить, что делать с квартирой!
Алина посмотрела на меня.
— Ир, ты же всё равно не собиралась сюда переезжать. Тебе эта квартира не нужна. Тебе нужны деньги. Вот они и будут.
— Дело не в деньгах!
— А в чём?
— В том, что ты решила за меня! Без меня! Ты продала мамину квартиру, пока она ещё дышала!
Алина встала.
— Я спасала её! Я делала всё, что могла! А где была ты? Сидела в Москве и ждала, пока я всё улажу!
— Ты мне не сказала!
— Ты бы всё равно не успела!
Мы стояли друг напротив друга, и между нами вдруг выросла стена. Я видела сестру, с которой прожила двадцать лет в одной комнате, делила кукол, учебники, секреты. И не узнавала её.
— Уходи, — сказала Алина. — Поминки закончились. Можешь ехать в Москву.
— Это мамина квартира.
— Была. Теперь она Олега.
— Сделку можно оспорить. Мама была недееспособна.
Алина усмехнулась.
— Попробуй. Докажи, что три года назад, когда она давала доверенность, она не понимала, что делает. У меня есть справки от психиатра. Всё чисто.
— Ты заранее подготовилась.
— Я думала о будущем.
Я взяла сумку и пошла к двери. В коридоре стояли две маминых подруги. Смотрели сочувственно, но молчали. Все всё слышали.
На улице я села на скамейку у подъезда и заплакала. Не от жалости к себе. От того, что мама умерла, а мы даже не успели её похоронить по-человечески, как уже начали делить наследство. Нет, не мы. Алина. Алина начала делить ещё при жизни.
Вечером мне позвонила мамина подруга, тётя Лена.
— Ирочка, ты где?
— В гостинице.
— Приезжай ко мне. Нам надо поговорить.
Я приехала. Тётя Лена налила чай, посадила меня за стол.
— Я знала, что это случится, — сказала она. — Но думала, не так быстро.
— Что вы знали?
— Алина планировала продать квартиру давно. Ещё полгода назад спрашивала у меня, не знаю ли я покупателей. Я говорила — зачем, мама же жива. А она отвечала: «Ну и что? Мне деньги нужны сейчас, а не когда мама помрёт».
Я похолодела.
— Она так и сказала?
— Дословно. Я тогда ещё подумала — какая же ты стерва. Но промолчала. Не моё дело.
— А мама знала?
— Не думаю. Она доверяла Алине. Всегда доверяла. Говорила: «Алинка у меня рядом, она обо мне заботится». А ты далеко, в Москве.
— Я присылала деньги. Каждый месяц.
— Знаю. Твоя мама говорила. Но деньги — это не присутствие.
Я молчала. Тётя Лена вздохнула.
— Ирочка, не вини себя. Ты не виновата. Алина такая. Она всегда была такая. Помнишь, как в детстве она твои игрушки продавала соседским детям?
Я вспомнила. Алина собирала мои куклы, пока я была в школе, и продавала их девочкам со двора. Мама ругалась, Алина плакала, обещала больше так не делать. Но делала. Снова и снова.
— Она не изменилась, — сказала тётя Лена. — Просто игрушки стали дороже.
На следующий день я пошла к юристу. Рассказала всё. Юрист слушал, кивал, записывал.
— Оспорить можно, — сказал он наконец. — Но сложно. Если докажете, что мать на момент выдачи доверенности была недееспособна — да. Но три года назад она была здорова. Справки есть. Значит, доверенность законна.
— А продажа? Мама была в коме.
— Продавала сестра по доверенности. Формально — всё чисто.
— То есть ничего сделать нельзя?
— Можно попробовать доказать, что сделка была совершена с целью обогащения одного наследника в ущерб другому. Но это долго. Год, может, два. И не факт, что выиграете.
— А если выиграю?
— Сделку отменят. Квартиру вернут в наследственную массу. Потом поделите пополам или продадите и поделите деньги.
— Сколько стоят ваши услуги?
— Триста тысяч. Плюс судебные расходы.
Я вышла от юриста и поняла — не буду судиться. Не потому, что жалко денег. Потому, что не хочу два года жизни потратить на войну с сестрой. Не хочу доказывать, что мама была больна, недееспособна, что её использовали. Не хочу пачкать её память ради квартиры.
Я позвонила Алине.
— Я не буду оспаривать сделку, — сказала я.
Она молчала.
— Но и денег твоих не возьму. Оставь себе. Считай, что я отказалась от наследства.
— Ир...
— Я не хочу ничего. Ни квартиры, ни денег, ни общения с тобой. Для меня ты умерла вместе с мамой.
— Не говори так.
— Почему? Это правда. Ты продала мамину квартиру, пока она ещё не остыла. Ты соврала мне про лечение. Ты украла у меня последнее, что от неё осталось.
— Я не крала! Я действовала в интересах семьи!
— Чьей семьи? Своей? Алин, у нас больше нет семьи.
Я положила трубку.
Улетела в Москву на следующий день. Больше в родной город не возвращалась. Алина звонила пару раз, писала сообщения. Я не отвечала. Потом она перестала.
Прошло два года. Я узнала случайно, через общих знакомых, что Алина прогорела. Вложила деньги от продажи квартиры в какой-то бизнес, бизнес лопнул. Осталась с долгами. Пыталась связаться со мной, просила в долг. Я не ответила.
Мне не было её жалко. Совсем. Это были не мои деньги. Это была не моя сестра. Человек, способный продать мамину квартиру за три дня до её смерти, мне не родственник.
Иногда я думаю — а если бы Алина тогда сказала правду? Если бы позвонила, объяснила, попросила разрешения? Может, я бы согласилась. Может, мы бы вместе решили, как лучше. Но она не сказала. Она решила сама. За меня. Без меня.
И это непростительно.
Семья — это не только кровь. Это доверие. Честность. Уважение. А когда всё это исчезает, остаётся только пустота. И чужие люди, связанные одной фамилией и общими воспоминаниями, которые больше не греют.