— Мам, ну давай честно. Ты же всё равно дома сидишь. Куда тебе столько? Лекарства да коммуналка. А мы молодые, нам жить надо, детей поднимать. Давай так: ты нам половину пенсии переводишь, а мы тебе по выходным продукты привозим. Гречку там, молоко…
Я смотрела на своего тридцатилетнего сына и не узнавала его.
В кухне повисла тишина. Такая густая, липкая. Было слышно, как в прихожей тикают часы — те самые, с боем, которые мы с покойным мужем покупали на первую годовщину.
Андрей сидел передо мной, вальяжно закинув ногу на ногу, и крутил в руках айфон последней модели. Мой Андрей. Мальчик, которому я в девяностые шила куртки из старых пальто, лишь бы он не чувствовал себя хуже других.
— Гречку? — тихо переспросила я. Голос подвел и сорвался на хрип.
— Ну мам, не начинай, — он поморщился, будто от зубной боли. — У нас ипотека. Ленка пилит, что на море три года не были. Тебе жалко, что ли? Это же инвестиция в будущее внуков!
В этот момент во мне что-то оборвалось. Щелкнуло, как перегоревшая лампочка в подъезде.
Я всю жизнь жила по принципу «всё лучшее — детям». Отказывала себе в санаториях, ходила в одном пуховике пять лет, откладывала каждую копейку, чтобы оплатить его институт. Потом — свадьбу. Потом помогала с первым взносом.
И вот, благодарность. Меня посчитали. Свели дебет с кредитом. Я для них теперь не мать, а ресурсная база. «Старуха на дожитии», которой хватит и пакета гречки.
— Я подумаю, сынок, — сказала я тогда, глядя в окно. На улице шел мокрый снег, такой же серый и унылый, как мое настроение. — Иди. Мне надо принять таблетки.
Андрей ушел довольный, чмокнув меня в щеку. Он был уверен, что дожмет. Что я, как всегда, поплачу, пожалею «кровиночку» и понесу деньги в клюве.
В ту ночь я не спала.
Я ходила по своей трёшке в центре города. Гладила корешки книг, смотрела на старый паркет, который давно требовал циклевки. Эта квартира стоила целое состояние. Но зачем она мне одной? Чтобы сын ждал, когда она освободится?
Утром я не стала пить корвалол. Я выпила крепкий кофе, открыла ноутбук и набрала номер риелтора.
— Срочная продажа, — сказала я твердо. — И подберите мне домик. Где-нибудь в области. Чтоб лес рядом, речка и никаких ипотек поблизости.
Всё закрутилось с такой скоростью, что я сама не ожидала от себя такой прыти. Видимо, злость — это отличное топливо. Гораздо эффективнее витаминов.
Покупатели нашлись за неделю. Сделка прошла гладко. Я выбрала крепкий дом в деревне за двести километров от города. С настоящей русской печкой, с участком в двадцать соток и, главное, с оглушительной тишиной.
Остаток денег — а сумма вышла внушительная — я положила на депозит. Проценты с него теперь в два раза больше моей пенсии.
Переезд я организовала в тот день, когда Андрей с невесткой улетели в Турцию (взяли кредит, «пока мама думает»). Я просто исчезла из их жизни, как утренний туман. Сменила сим-карту. Оставила ключи новым хозяевам и села в такси.
Шок наступил через две недели.
Я сидела на веранде своего нового дома. Пахло антоновкой и дымком — сосед топил баню. На коленях мурчал рыжий кот, который прибился ко мне в первый же день (назвала его Чубайсом за наглость). И тут на старый номер, который я включила только для проверки банковских смс, прорвался звонок.
— Мама?! Ты где?! Мы приехали к тебе, а там... там какие-то люди! Они говорят, что купили квартиру! Ты что, с ума сошла? У тебя деменция? Мы в полицию звоним!
Он орал так, что Чубайс спрыгнул с колен и убежал в кусты смородины.
— Не надо полиции, Андрюша, — спокойно ответила я, отхлебывая чай с мятой. — Я в полном здравии. Просто я решила, что гречку я себе и сама купить смогу. А на море... на море вы теперь как-нибудь сами.
— Ты... Ты понимаешь, что ты нас кинула?! — визжал он. — Мы рассчитывали! Это наше наследство! Ты не имела права! Где деньги?
— Деньги у меня. На старость. На сиделку, если понадобится. А пока — на рассаду и хорошую жизнь. Адрес не скажу. Захочешь увидеть мать, а не банкомат — найдешь способ связаться по-человечески.
Я нажала «отбой» и вытащила симку.
Сердце колотилось, как бешеное. Но это было не от страха. Это было пьянящее чувство свободы. Впервые за шестьдесят лет я принадлежала сама себе.
Знаете, многие скажут, что я эгоистка. Что «мать должна». Соседка тут, в деревне, узнав мою историю, перекрестилась и сказала, что Бог меня накажет. Может, и так.
Но вчера Андрей прислал сообщение в мессенджер. Не с требованием денег. Там было всего одно слово: «Прости».
Я пока не ответила. Пусть помучается.