— Кто из вас хочет решить всё тихо? — повторил Дорохов, будто предлагал не сделку, а чай без сахара.
Утро в порту было серым и злым.
Такое утро не даёт надежды — оно просто фиксирует факты.
Надя стояла рядом с Куликовой, ощущая, как под пальцами шуршит бумага конверта.
Вроде бы — бумага.
А по ощущениям — спусковой крючок.
Дорохов смотрел на них внимательно, с выученной доброжелательностью.
Как человек, который привык извиняться глазами, пока делает больно руками.
— Тихо — это как? — спросила Надя.
— Вы отдаёте то, что у вас есть, — сказал Дорохов. —
И мы все разойдёмся. Без лишних нервов.
Порт большой, Надежда. Тут люди теряются проще, чем перчатки.
Куликова едва заметно напряглась.
Надя почувствовала это плечом.
— Где Саша? — спросила Надя и сама удивилась, как ровно прозвучал голос.
Дорохов улыбнулся чуть шире.
— В безопасности, — сказал он. —
Если вы не будете усложнять.
Вот это слово — “усложнять” — у Дорохова звучало как “дышать”.
Надя сделала шаг вперёд.
— Я хочу его увидеть, — сказала она. —
Живым.
Сейчас.
Дорохов прищурился, будто оценивал не просьбу, а цену.
— Вы торгуетесь, — констатировал он. —
Смело.
— Я проверяю, — поправила Надя. —
Потому что вы тут все любите “тихо”.
А “тихо” у вас обычно заканчивается в чьей-то больнице.
Дорохов вздохнул и кивнул одному из мужчин.
Тот достал телефон, набрал, сказал коротко:
— Подготовьте.
Куликова тихо прошептала, не глядя на Надю:
— Не верь их “подготовьте”. Это не про безопасность. Это про удобство.
Надя не ответила.
Ей надо было держать лицо.
И голову.
Телефон в кармане снова вибрировал — но Надя не доставала.
Она уже знала: если потянешься к карману — тебя “вежливо” остановят.
У них это отработано.
Она подняла глаза на крановый пункт.
Окно было тёмным.
Только в одной части стекла дрожал тусклый свет — как будто кто-то прикрыл лампу рукой.
И силуэт.
Человек стоял неподвижно и держал камеру.
Надя почувствовала неприятную мысль:
это не “наблюдение”. Это документирование.
Как будто они заранее готовят версию реальности.
Дорохов заметил, куда она смотрит.
— Не отвлекайтесь, — мягко сказал он. —
Там просто смена.
Чужая смена.
И произнёс это так, будто слово “чужая” было шуткой.
Надя сглотнула.
— Куда вы нас ведёте? — спросила она.
— Внутрь, — сказал Дорохов. —
На улице холодно. А вы всё-таки женщина.
Надя едва не улыбнулась.
Не потому что смешно.
Потому что знакомо:
когда хотят сломать — сначала делают вид, что заботятся.
Ворота склада №11 открылись не полностью — ровно настолько, чтобы пройти.
Внутри пахло железом, мокрой фанерой и тем, что в порту всегда присутствует фоном:
солярка и чужие деньги.
Свет горел не везде.
Тёплые лампы висели редкими пятнами — как островки ложной безопасности.
Остальное пространство тонуло в холодной синеве, просачивающейся из щелей.
Дорохов шёл впереди.
— Сюда, — сказал он и повёл их вдоль стены.
Надя шагала, считая шаги, не потому что это помогает, а потому что это удерживает мозг от паники.
Куликова шла рядом и смотрела прямо.
— Вы ведь понимаете, что вы делаете? — вдруг спросила Куликова у Дорохова. Спокойно. Почти официально.
Дорохов обернулся на ходу.
— Я делаю свою работу, Людмила Павловна.
— Работа — это когда по закону, — сказала Куликова. —
А это — когда по привычке.
Дорохов усмехнулся.
— Привычки — часть системы.
Система вас кормит, греет, сохраняет.
— Система убила Миронову, — сказала Надя.
Дорохов остановился.
На секунду.
Почти незаметно.
— Вы ошибаетесь, — произнёс он. —
Миронова… не вписалась.
И это было страшнее любых угроз.
Потому что прозвучало как бухгалтерия.
Они дошли до перегородки из листового металла, за которой был небольшой закуток.
Там стоял стул.
И ещё один.
И на втором стуле сидел Саша.
Не связанный. Не избитый.
Но с лицом человека, которому объяснили, что его жизнь — чья-то монета.
Руки у него были сложены на коленях, слишком аккуратно.
Надя почувствовала, как внутри что-то провалилось.
— Саша… — сказала она тихо.
Саша поднял глаза.
В них было стыдно.
Не потому что он виноват.
Потому что он оказался слабым рядом с чужой силой.
— Надежда… — выдохнул он.
Дорохов встал сбоку, чтобы быть “в кадре” и “вне подозрения”.
— Видите, — сказал он мягко. —
Живой. Целый.
Уважаем вас.
Надя посмотрела на Сашу.
— Ты в порядке? — спросила она.
Саша глотнул воздух.
— Нормально, — сказал он, но голос дрогнул. —
Они… просто… разговаривали.
Надя знала этот тип “разговора”.
Говорят спокойно, не повышая тон.
А потом ты понимаешь, что у тебя в голове не осталось свободного места.
Дорохов кивнул:
— Мы умеем разговаривать.
В отличие от некоторых, кто любит писать и устраивать скандалы.
Надя поняла, что он намекает на неё.
Она посмотрела на Дорохова и сказала ровно:
— Я увидела.
Теперь отпускайте.
Дорохов улыбнулся:
— Конечно.
Сразу, как вы решите всё тихо.
— Что вы хотите? — спросила Надя.
Дорохов сделал жест ладонью, будто перечислял продукты по списку.
— Всё просто:
флешка.
конверт.
и… ваше желание продолжать.
Надя молчала.
Дорохов наклонил голову.
— И вы получите Сашу обратно. Прямо сейчас.
И забудете про эту историю.
— Нельзя забыть то, что тебя уже трогало, — тихо сказала Куликова.
Дорохов повернулся к ней.
— Можно. Если очень захотеть.
И добавил спокойнее:
— Если не захотеть — научим.
Надя почувствовала, как внутри поднимается не страх, а злость.
Тихая, взрослая.
Та злость, которая приходит, когда тебя пытаются сделать маленькой.
Она посмотрела на Сашу.
— Саша, ты мне веришь? — спросила она.
Саша растерялся.
— Да… конечно.
— Тогда слушай, — сказала Надя и говорила чётко, будто диктовала. —
Если тебя сейчас выведут — ты идёшь прямо к воротам.
Не оглядываешься.
Если кто-то зовёт — не отвечаешь.
Понимаешь?
Саша кивнул.
Дорохов усмехнулся:
— Вы даёте инструкции?
Смело.
— Я работаю, — ответила Надя его же словом.
Дорохов сделал шаг ближе.
— Надежда…
Вы же умная.
Всё, что у вас сейчас есть — это эмоция.
А у нас — инфраструктура.
Он кивнул в сторону потолка.
Надя подняла глаза.
Вверху, за металлической решёткой, виднелся проход к лестнице — туда, где крановый пункт.
И снова — ощущение камеры.
Как будто их сейчас не просто ломают — их снимают.
Надя сказала:
— Кто там?
Дорохов ответил не сразу.
— Тот, кто любит порядок, — сказал он наконец. —
А порядок любит, когда всё зафиксировано.
И добавил, глядя прямо:
— На случай, если вам придёт в голову кричать.
Куликова вдруг тихо произнесла:
— Он не “порядок”.
Он — страх.
И у неё дрогнул подбородок.
Надя поняла: Куликова знает этого человека.
Слишком хорошо.
Телефон в Надином кармане снова завибрировал.
Одно короткое сообщение.
Она не доставала, но чувствовала ритм — как азбуку Морзе.
И вдруг наверху щёлкнул металл.
Сначала тихо.
Потом громче.
Как будто кто-то там, наверху, сделал шаг.
Дорохов на секунду повернул голову вверх.
И это была их первая маленькая ошибка.
Потому что в эту секунду Надя поняла:
они не контролируют всё.
Они просто делают вид.
В складе вдруг мигнул свет.
Раз.
Два.
Лампы дрогнули, тёплые пятна света поплыли по полу.
Саша вздрогнул.
Дорохов резко обернулся к одному из мужчин:
— Что за…
И в этот момент где-то снаружи раздался звук.
Короткий. Резкий.
Сигнал автомобиля.
Не клаксон “по-обычному”.
А именно условный.
Надя не придумала бы это сама.
Но она узнала:
Савельев.
Он был где-то рядом.
И он дал знак: “вижу”.
Дорохов тоже понял.
И лицо его стало чуть жёстче.
— Игорь Сергеевич… — произнёс он тихо. —
Я же говорил, что он упрямый.
Надя поймала себя на странной мысли:
в голосе Дорохова не было ненависти.
Было раздражение, как к плохо закрывающейся двери.
Он подошёл ближе к Наде.
— Решаем быстро, — сказал он. —
Флешка и конверт — сюда.
И парень идёт домой.
Саша посмотрел на Надю так, будто просил не геройствовать.
И вот тут у Нади внутри защёлкнулась самая тяжёлая штука:
если она сейчас упрётся — ударят по Саше.
Она могла бы быть смелой.
Но смелость, оплаченная чужой болью, — это не смелость.
Надя медленно выдохнула.
— Хорошо, — сказала она.
Куликова резко повернула к ней голову.
Надя не посмотрела на Куликову.
Не потому что стыдно.
Потому что нельзя выдавать план.
Она достала из кармана… не флешку.
Она достала пустую коробочку от флешки.
Ту самую — металлическую, которую можно купить в любом ларьке у вокзала.
И протянула Дорохову.
Дорохов взял, даже не глядя сразу.
Слишком уверен.
— Умница, — сказал он.
И тут сверху раздался резкий металлический скрип.
Как будто что-то сдвинули.
Сильно.
В склад ударил холодный поток воздуха.
Ворота где-то с другой стороны ангара приоткрылись.
И в этот момент свет погас окончательно.
Не “выключился”.
А упал.
Темнота.
Кто-то выругался.
Саша вскочил.
Надя резко шагнула к нему и шепнула:
— К воротам. Быстро.
Куликова схватила Надю за рукав.
— Ты что делаешь?!
— Живу, — ответила Надя сквозь зубы.
В темноте загорелся холодный аварийный свет — узкие полосы вдоль пола.
Силуэты стали резче.
Дорохов понял, что его отвлекли намеренно.
— Стоять! — рявкнул он впервые, без мягкости.
И в этот момент сверху — с лестницы — кто-то сбежал вниз.
Быстро. Тяжело.
На секунду в полосе аварийного света мелькнуло лицо.
Мужчина лет пятидесяти.
Глаза загнанные.
Руки дрожат.
И камера на ремне.
Он посмотрел на Надю — и в его взгляде было одно слово:
“Прости.”
Дорохов увидел его и замер.
— Ты… — произнёс он тихо, будто узнал призрака. —
Ты должен был сидеть наверху.
Мужчина проглотил воздух.
— Я устал, — сказал он хрипло. —
Двадцать лет… я устал.
Куликова побледнела.
— Витя… — выдохнула она.
Вот он.
Тот самый “крановый пункт”.
Тот, кто панически боялся, чтобы “туда не лезли”.
Витя посмотрел на Куликову.
— Люда, я… — начал он.
Но Дорохов уже пришёл в себя.
— Ты понимаешь, что делаешь? — сказал он тихо. —
Ты сейчас подписываешь себе приговор.
Витя мотнул головой.
— Я уже подписан.
Просто до этого я думал, что молчание меня спасает.
Он резко развернулся к Наде и сунул ей в руку карту памяти.
— Тут видео, — прошептал он. —
И имя.
Главное имя.
Надя сжала карту памяти так, будто это была не пластинка, а шанс.
Дорохов бросился вперёд.
И тут из темноты, от ворот, раздался голос Савельева:
— Дорохов! Руки убрал!
Свет фар ударил внутрь склада.
Тёплый, яркий — режущий.
Савельев стоял на входе, один.
Но так, что казалось — за ним весь отдел.
Дорохов остановился.
Выражение лица стало снова “вежливым”.
— Игорь Сергеевич, — сказал он. —
С утра пораньше, а вы уже на работе.
— Ты тоже, — холодно ответил Савельев. —
Только твоя работа пахнет подвалом.
Дорохов улыбнулся:
— Вы же знаете, что у нас здесь не протокол.
Савельев сделал шаг вперёд.
— А у меня здесь сейчас будет протокол.
Прямо на твоём лице.
Ещё раз дёрнешься — и я не буду спрашивать разрешение.
Надя знала: Савельев играет ва-банк.
Потому что один против “системы” в порту — это всегда ва-банк.
Дорохов посмотрел на Сашу.
— Парень, — сказал он мягко. —
Тебе нравится быть причиной проблем?
Саша побледнел.
Надя сжала его плечо:
— Иди, — прошептала она. — В машину. Сейчас.
Саша рванул к выходу.
Один из людей Дорохова шагнул следом.
Савельев резко поднял руку:
— Стоять.
И мужчина остановился.
На секунду всё замерло.
Свет фар, аварийные полосы на полу, лица, как маски.
И тут Витя вдруг сказал:
— Он не отдаст.
Он… не может.
Потому что там — Марина.
И…
Он сглотнул.
— И человек из области.
Не наш. Большой.
Дорохов резко повернул голову к нему:
— Заткнись.
Но было поздно.
Надя уже услышала.
И в голове у неё сразу сложилось:
вот почему Марина так уверена.
Вот почему Дорохов такой спокойный.
Вот почему полиция — “мебель”.
Потому что над ними есть крыша.
И крыша не из Приморска.
Надя посмотрела на Савельева.
— Уходим, — сказала она тихо. — Сейчас.
Савельев кивнул.
Потому что понял: это не победа.
Это спасение данных.
Надя схватила Куликову за рукав:
— С нами!
Куликова резко качнула головой.
— Нет.
— Что значит — нет?!
Куликова посмотрела ей прямо в глаза.
— Если я уйду, они догонят вас быстрее.
А если я останусь… — она сглотнула, — у вас будет минут пять.
— Люда…
— Не спорь, — жёстко сказала Куликова. —
Я двадцать лет молчала.
Пусть сегодня я хоть раз сделаю правильно.
Надя хотела сказать “я не позволю”.
Но это было бы детским.
В таких местах “не позволю” не работает.
Она резко обняла Куликову.
Коротко.
И прошептала:
— Я вытащу тебя.
Куликова улыбнулась так, будто не верила.
— Вытащи правду, Надя.
А остальное… как получится.
Они выскочили из склада.
Саша уже сидел в машине Савельева, дрожал, но был живой.
Надя прыгнула рядом.
Савельев завёл мотор.
Фары полоснули по лицу Дорохова.
Тот стоял у входа и смотрел так, будто всё равно выиграл.
Потому что в порту победа — это не “кто убежал”.
Победа — это “кто потом найдёт”.
Надя сжала в ладони карту памяти.
И вдруг телефон снова вибрировал.
Сообщение.
«НЕ ЕДЬТЕ В ГОРОД.
ЕДЬТЕ НА ДАЧУ МИРОНОВОЙ.
В ПОДПОЛЕ ЕСТЬ ВТОРОЙ АРХИВ.
И ТАМ — ДОГОВОР С ПОДПИСЬЮ.»
Надя показала экран Савельеву.
Он прочитал — и лицо стало каменным.
— Дача Мироновой… — произнёс он. —
Это значит, что игра заканчивается.
Надя посмотрела вперёд.
Небо над портом светлело.
Но легче не становилось.
Потому что иногда рассвет — это не надежда.
Это просто новый свет, в котором видны все твои враги.
Савельев резко свернул с основной дороги.
— Держись, — сказал он.
И машина рванула в сторону трассы.
А позади, в зеркале, Надя увидела:
две машины тронулись следом.
Не полиция.
Не “случайные”.
Те самые.
И Надя поняла:
финал будет не в порту.
Финал будет там, где правда лежит в земле — как старый грех.
Продолжение — в Главе 22.