Фары Савельева резанули темноту так, будто кто-то в комнате внезапно включил верхний свет — и всем стало неловко за свои лица.
Марина Грызнова на секунду прищурилась.
Улыбка осталась, но стала тоньше.
Плотников не дрогнул.
Он просто сместился на полшага — так встают люди, которые не любят оказаться в кадре.
Надя стояла между ними, с диктофоном в руках, и понимала одну вещь:
в этом городе любой предмет становится причиной, а любой взгляд — уликой.
Савельев вышел из машины не спеша.
Он не бежал и не изображал героя.
Он просто пришёл, как приходит человек, который знает цену секундам.
— Марина, — сказал он ровно. — Плотников. Добрый вечер.
— Игорь Сергеевич, — так же ровно ответила Марина. —
Как мило, что вы всё-таки не доверяете Надежде… до конца.
Надя поймала, как Марина ударила точно по больному слову.
«Не доверяй Савельеву».
Вот она — их работа: не победить, а рассорить.
Савельев даже не моргнул.
— А как мило, что вы караулите людей у маяка, — сказал он. —
Маяки обычно ставят, чтобы спасать. Вы, вижу, используете их… по-своему.
Марина улыбнулась:
— Не переоценивайте драму. Я просто беспокоюсь о спокойствии города.
— Спокойствие города — это когда учительницы не погибают, — сухо ответил Савельев.
Тишина стала плотнее.
Надя почувствовала, как ветер ударил с моря, и холодная соль легла на губы.
Марина сделала шаг к Наде.
Не резко — мягко.
Но от этой мягкости хотелось отступить.
— Надежда, — сказала она тихо, почти ласково. —
Отдай. И мы разойдёмся.
Ты же взрослая женщина. Ты понимаешь: есть вещи, которые лучше не держать в руках.
Надя не двинулась.
— А вы взрослая женщина, Марина Валерьевна, — сказала Надя. —
Вы понимаете: есть вещи, которые лучше не забирать.
Плотников усмехнулся едва заметно.
— Слова красивые, — сказал он. —
Но слова на ветру быстро заканчиваются.
Савельев поднял ладонь — жест простой, полицейский:
— Дистанцию держим. Никто никого не трогает.
Марина остановилась.
— Игорь Сергеевич, — сказала она. —
Вы правда думаете, что можете здесь командовать?
Савельев кивнул на её машину, на тень Плотникова, на темноту вокруг.
— Я думаю, вы устроили неофициальную встречу с давлением.
А это уже не «порядок». Это уже… спектакль.
Марина вздохнула.
— Хорошо. Давайте по-взрослому.
Она посмотрела на Надю.
— У тебя сейчас в руках предмет. Тебе его отдали.
Значит, его украли.
А кража — это уже неприятно.
Надя почувствовала, как в голове включается холодная логика.
«Они не спорят о морали. Они сразу переводят в статью».
Савельев чуть наклонил голову.
— Что украли, Марина?
— То, что не принадлежит ей, — ответила Марина. —
И то, что может разрушить… жизнь уважаемых людей.
— Уважаемые люди обычно не боятся диктофонов, — сказала Надя.
Марина улыбнулась, но в глазах появилось что-то жёсткое.
— Боятся не диктофонов, Надежда.
Боятся того, что после них остаётся.
Плотников сделал шаг вперёд.
— Отдай, — сказал он уже без красивых слов.
И тут Надя поняла: сейчас будет момент, когда надо решать.
Не «правильно/неправильно».
А «живы/сломаны».
Она посмотрела на Савельева.
Он не дал ни подсказки, ни знака.
Только стоял ровно и держал пространство.
И именно это «не вмешиваюсь» было самым честным:
он оставлял выбор ей.
Надя вдохнула и сделала то, что никогда бы не сделала ещё месяц назад.
Она нажала кнопку на диктофоне.
Тихий щелчок.
И тут же — голос.
Женский. Спокойный. Узнаваемый.
Марина.
— …Миронова заговорила. Это неприемлемо…
Марина Грызнова на берегу маяка услышала свой голос — и впервые за вечер потеряла контроль над лицом.
Всего на секунду.
Но Наде хватило.
Плотников дёрнулся к диктофону.
Савельев мгновенно шагнул между ними.
— Стоять, — сказал он тихо. — Ещё шаг — и это будет нападение.
— Вы что, угрожаете? — холодно спросила Марина.
— Я фиксирую, — спокойно ответил Савельев. —
И вы это знаете.
Плотников остановился, но глаза у него стали тяжелее.
Марина медленно повернулась к Савельеву.
— Игорь Сергеевич… — произнесла она мягко. —
Вы так любите «фиксировать».
Напомнить вам, как вас «зафиксировали» в девяносто девятом?
У Нади внутри что-то оборвалось.
Савельев не отступил.
Но в его глазах на долю секунды мелькнуло то, что редко видно в мужчинах вроде него: память.
— Мы сейчас не про девяносто девятый, — сказал он. —
Мы про Миронову.
Марина улыбнулась.
— Всё всегда про одно и то же.
Про то, кто кому должен молчать.
Она посмотрела на Надю.
— Отключи.
Надя не отключила.
И это было не упрямство — это был тест.
Марина достала телефон.
— Хорошо, — сказала она. —
Тогда давайте так.
Она набрала номер и сказала спокойно, почти буднично:
— Привет. Это я.
Да. У маяка.
Нет, не одни.
Нужны люди. Сейчас.
Она отключила.
Плотников посмотрел на Савельева с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших выигрывать временем:
— У тебя две минуты, Игорь.
Потом тут будет не наша компания.
Надя ощутила, как воздух вокруг стал не просто холодным — опасным.
Савельев наклонился к ней, почти не двигая губами:
— Дай мне флешку.
— У меня только диктофон, — так же тихо ответила Надя.
Савельев понял, что она не врёт. И — что важнее — что она уже что-то спрятала.
Он коротко кивнул, как командир, который принимает план бойца, не обсуждая.
Марина смотрела на них внимательно.
— Какие вы дружные, — сказала она. —
Прямо семья.
Надя медленно убрала диктофон в карман.
— Я не отдам, — сказала она.
Марина вздохнула.
— Тогда придётся объяснять по-другому.
И в эту секунду на тропинке внизу появились новые фары.
Ещё одна машина.
Потом вторая.
Свет прыгал по камням, по траве, по лицам.
Надя почувствовала, как сердце ударило сильнее — не от страха, а от того, что всё становится слишком реальным.
Из первой машины вышел Дорохов.
Тот самый, из Конторы №2.
Аккуратный. Собранный.
С лицом человека, который привык говорить «ничего личного», даже когда делает личное.
Он подошёл неспеша, оглядел всех и улыбнулся ровно.
— Доброй ночи, — сказал он. —
Как я понимаю, у нас… недоразумение.
Марина повернулась к нему, как к ресурсному человеку.
— Надежда взяла чужое, — сказала она. —
Мы хотим вернуть.
Дорохов посмотрел на Савельева.
— Игорь Сергеевич, вы опять?
Вы упрямый.
— А вы системный, — ответил Савельев.
Дорохов кивнул с лёгкой грустью.
— Система — это то, что удерживает город.
Без системы будет бардак.
Надя не выдержала:
— Система убила Миронову?
Дорохов посмотрел на неё так, будто она — умный ребёнок, который задаёт неудобный вопрос.
— Не драматизируйте.
У системы нет рук.
— У неё есть люди, — спокойно сказала Надя.
Плотников усмехнулся:
— Слушай, Вереск… ты прямо как кино.
Марина подняла ладонь:
— Не надо.
Она снова стала ласковой.
— Надежда, отдай диктофон. И мы все разойдёмся.
Дорохов добавил мягко:
— Вам же не нужны проблемы.
И вот тут Надя услышала главное.
Не «проблемы» вообще.
А то, как Дорохов сказал это слово: будто проблемы уже выбраны, упакованы, подписаны.
Савельев шагнул вперёд.
— Дорохов, — сказал он ровно. —
Вымогательство — тоже проблема.
Дорохов развёл руками:
— Вы всё называете слишком громкими словами, Игорь Сергеевич.
Он посмотрел на Надю.
— Надежда…
Давайте так.
Вы отдаёте диктофон.
А я гарантирую, что ваш… охранник Саша завтра просто выйдет на смену и ничего не случится.
Слова прозвучали спокойно.
Но Надя почувствовала, как у неё внутри всё похолодело.
Саша.
Значит, это не «страх».
Это уже рычаг.
Марина смотрела на Надю и ждала.
Надя поняла: если она сейчас «упрётся» — удар придётся не по ней.
Удар придётся по тому, кто слабее.
И это была самая мерзкая часть игры.
Надя медленно вынула диктофон.
Посмотрела на него.
Потом — на Марину.
И сказала тихо:
— Вы же понимаете, что я уже услышала достаточно.
Марина улыбнулась:
— Достаточно для чего?
Для ваших моралей?
Мораль не работает в порту, Надежда.
Надя протянула диктофон.
Марина взяла его двумя пальцами, будто вещь была грязной.
И тут Савельев сделал шаг ближе и сказал спокойно:
— А теперь вы уходите.
Все.
И не трогаете людей.
Дорохов посмотрел на Савельева внимательно.
— Вы ведёте себя смело, — сказал он. —
Иногда смелость заканчивается очень… некрасиво.
Савельев не отвёл глаз.
— Некрасиво заканчивается, когда взрослые люди играют в бога, — ответил он.
Марина наклонила голову.
— Игорь Сергеевич…
Вы забываете: вас держат не на словах.
И тихо, почти шепотом — так, чтобы услышали только Надя и Савельев — добавила:
— Девяносто девятый.
Склад.
И фамилия, которую вы так боитесь.
Надя почувствовала, как Савельев напрягся.
Не как человек, которому страшно, а как человек, который держит себя на поводке.
Дорохов шагнул чуть ближе к Савельеву.
— Вы сами понимаете, — сказал он мягко, — что мы можем сделать так, что вы перестанете быть полезным себе и ей.
Он кивнул на Надю.
— И тогда она останется одна.
Слова ударили точно в то, что уже пытались вскрыть сообщениями.
Савельев ответил тихо:
— Не сегодня.
Марина улыбнулась и отступила.
— Хорошо.
Сегодня — не сегодня.
Она повернулась к Плотникову:
— Поехали.
Плотников задержался на секунду и посмотрел на Надю.
— Ты думаешь, ты выиграла? — спросил он.
Надя выдержала его взгляд:
— Я думаю, вы слишком рано начали праздновать.
Плотников усмехнулся — и ушёл.
Дорохов тоже развернулся.
Но перед тем как уйти, сказал Наде почти дружески:
— Надежда…
Вы влезли в историю, где нет счастливых финалов.
Подумайте, что важнее: правда… или люди вокруг.
И ушёл.
Машины уехали.
Свет фар исчез.
Остался только маяк.
И ветер.
И мокрые камни под ногами.
Надя выдохнула.
Она не чувствовала облегчения.
Она чувствовала, что её только что проверили.
Савельев подошёл ближе.
— Ты отдала диктофон, — сказал он.
— Да, — ответила Надя.
— И?
Надя подняла глаза на маяк.
— И у меня осталось то, ради чего я сюда пришла.
Савельев посмотрел на неё внимательно.
— Флешка?
Надя не ответила сразу.
Она не играла.
Она просто выбирала слова так, чтобы не поставить его в положение, где он должен оправдываться.
— Да, — сказала она. — Но я её не держу при себе.
Савельев кивнул медленно.
— Правильно.
Он помолчал.
— Они ударили по мне, — сказал он наконец. — Девяносто девятый… они не просто пугают.
Надя смотрела на него и не давила.
— Что было в девяносто девятом, Игорь?
Савельев отвёл взгляд на море.
— Было дело, — сказал он. —
Грязное.
И я тогда… сделал выбор.
Не тот, которым гордятся.
Но тот, после которого живут.
Надя почувствовала, как внутри кольнуло: вот оно.
Темные углы.
Не предательство — но след.
— Ты взял деньги? — спросила она прямо.
Савельев коротко усмехнулся — без веселья.
— Если бы всё было так просто, меня бы давно купили.
Нет, Надя.
Я прикрыл человека.
Потому что иначе бы погиб другой.
Тогда я думал, что спасаю.
А сейчас понимаю: я просто дал системе ещё один крюк.
Надя молчала.
— Поэтому «Л.К.» написал не доверять мне, — сказал Савельев. —
Потому что у меня есть слабина.
И они умеют давить.
Надя кивнула.
— Я не собираюсь тебе слепо верить, — сказала она честно. —
Но я и не собираюсь отдавать тебя им.
Савельев посмотрел на неё.
И впервые за долгое время в его глазах было не только напряжение, но и благодарность.
— Тогда нам надо действовать быстрее, — сказал он. —
Пока они не полезли к Саше.
Надя вздрогнула.
— Они полезут, — сказала она. —
Потому что я отдала диктофон.
— Ты его не просто отдала, — тихо сказал Савельев. —
Ты купила время.
Надя посмотрела на маяк.
— Вопрос только… на сколько.
Телефон в её кармане завибрировал.
Сообщение.
«ДИКТОФОН БЫЛ ПРИМАНКОЙ.
ТЕПЕРЬ ОНИ УВЕРЕНЫ, ЧТО ПОБЕДИЛИ.
05:40. СКЛАД №11. ПОРТ.
И ЕСЛИ ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ, КТО Я — ПРИДЁШЬ.»
Надя показала экран Савельеву.
Он прочитал и сжал челюсть.
— Склад №11… — произнёс он. —
Это как раз… оттуда. Из девяносто девятого.
Надя подняла глаза.
— Значит, «Л.К.» знает тебя не по слухам, — сказала она.
Савельев посмотрел на море, потом на неё.
— Значит, завтра будет не просто встреча, — сказал он. —
Завтра будет… расплата.
Надя спрятала телефон.
И вдруг поняла:
они уже не играют в «кто прав».
Они играют в «кто останется человеком».
Маяк снова дал круг света — тёплый, короткий.
И тьма вернулась.
Но теперь Надя знала:
в темноте их уже ждёт следующий шаг.