- Катюш, ну хоть одним глазком, я ж там не была... страшно сказать сколько. Ну возьмите меня, я вам мешать не буду. Буду сидеть тихонько, кроссворды гадать.
Мама не требовала, она именно что канючила. Ей скоро семьдесят, а стояла передо мной как провинившаяся школьница.
Руки на груди сложила, в глаза заглядывает и от этого взгляда внутри всё переворачивалось - смесь жалости и глухого, стыдного раздражения.
Мы с Женей пахали на этот отпуск как проклятые, полгода без выходных.
Мечтали: только мы, море, вино и никаких разговоров про дачу, давление и рассаду. А тут - мама. С её вечным “надень панамку, напечет” и привычкой экономить на спичках.
- Жень, ну не звери же мы, - шептала я мужу ночью, когда мама затихла в соседней комнате. - Денег у неё нет, сама знаешь. Ну когда она еще увидит это море?
- Кать, ты же понимаешь, что это конец? - Женя устало потер переносицу. - Это не романтика будет, а санаторий “Ромашка”.
Но мы сдались, взяли билеты, перебронировали номер на двухкомнатный “люкс” - чтобы хоть стены между нами были.
Цирк начался еще дома, мама замотала свой чемодан пищевой пленкой так, что он стал похож на кокон гигантской гусеницы. “Чтобы не поцарапали, Катя, чемодан-то новый, немецкий!”.
В аэропорту она громко спрашивала, не отберут ли у неё корвалол, и пыталась накормить Женю вареными яйцами, которые “все равно пропадут”. Женя молча смотрел в телефон, я глотала успокоительное.
В отеле мама первым делом пересчитала полотенца и с ужасом узнала цену за ночь. - Господи, Катя... Это ж две мои пенсии, зачем так тратиться? Я бы и на коврике поспала.
Меня это бесило, дико бесило. Я хотела, чтобы она радовалась, а не заставляла меня чувствовать вину за то, что мы можем себе это позволить.
Вечером пошли в ресторан, я выбрала место подороже - на берегу, с белыми скатертями и живой музыкой. Хотелось праздника и красивой жизни.
Мама вышла из номера при параде: в своем единственном нарядном платье с люрексом, которое пахло нафталином и шкафом. А в руках — её вечная сумка-авоська. Потертая, ручки уже облезают, замок заедает.
- Мам, ну куда ты с кошелкой? - не выдержала я. - Мы же не на рынок. Оставь. - Нет, Катя. Надо, - уперлась она.
Сели, Женя заказал рыбу, вино. Мама сидела на краешке стула, боялась лишний раз вилкой звякнуть. Видно было: не в своей она тарелке среди всей этой роскоши.
Я чувствовала себя снобом, но ничего не могла с собой поделать. Хотелось, чтобы всё было идеально, “как в кино”, а мама своей авоськой портила мне кадр.
И тут она отодвинула тарелку с салатом (в котором, по её мнению, была одна трава) и полезла в сумку.
- Я хотела показать... Я ведь не просто так на море просилась, доча.
На стол лег старый фотоальбом, тяжелый, в вытертом красном бархате. Углы сбиты, страницы пухлые. Среди бокалов и приборов он смотрелся как инородное тело.
- Мам, давай потом? В номере, - простонала я. - Нет, сейчас.
Она раскрыла альбом, черно-белое фото. Молодая девчонка в смешном купальнике хохочет, стоя по колено в воде. Красивая - глаз не оторвать.
- Это я, - мама улыбнулась уголками губ. - 79-й год. Гагры. - Вы были красавицей, Галина Петровна, - Женя попытался сгладить углы.
Мама перевернула страницу, там она была уже не одна. Рядом стоял парень, высокий, лохматый, в джинсах-клеш. Он смотрел на маму так, что даже через старую бумагу искры летели.
У меня кусок в горле застрял, я никогда не видела отца молодым. Он испарился, когда мне было три года. Мама выжгла всё, что с ним связано. Я росла, зная одно: он подлец, бросил нас и умотал в закат.
- Это твой папка, Катя, мы были счастливы здесь. На этом самом берегу.
- Зачем? - я отложила вилку и аппетит пропал напрочь. - Зачем ты тащила этот альбом за тысячи километров? Чтобы испортить мне вечер воспоминаниями о предателе?
- Он не предатель, - тихо, но твердо сказала мама. - Смотри дальше.
Она достала из кармашка альбома бумажку, справка. И какие-то квитанции, советские, выцветшие.
- Тебе три года было, ты заболела. Врачи у нас руками разводили - сложный случай, нужна Москва, профессора, лекарства импортные. Денег - ноль. Жили от зарплаты до зарплаты.
Шум волн вдруг стал каким-то ватным. Я перестала жевать.
- Твой отец... Он продал всё, что мог. Мотоцикл свой любимый “Яву”, пластинки. Не хватило, тогда он продал долю в родительском доме и завербовался на Север. На вахту, на буровую.
Там платили бешеные деньги, он не бросил нас, Катя. А поехал зарабатывать тебе на жизнь.
- А почему не вернулся? - голос у меня сел.
- Он слал деньги, пачками. Мы тебя вытащили, вылечили. А потом... там, на буровой, авария случилась. Мне телеграмму принесли. Я испугалась, Кать, тебе сказать правду. Думала: вырастешь, начнешь себя винить. Что папка погиб из-за твоих болячек. Проще было соврать, что он ушел к другой. Злость легче пережить, чем вину. Я дура была, наверное.
Мама провела рукой по фотографии, будто пыль стряхивала. Рука у неё дрожала.
- Я этот альбом привезла, потому что мы с ним договаривались, вернуться сюда. Вдвоем или с тобой. Я попрощаться приехала и правду тебе отдать. Ты не “безотцовщина”, Катя, ты - ребенок огромной любви.
Мой “идеальный отпуск” с треском развалился, все мои психи из-за маминого платья, из-за этой несчастной авоськи... Каким же мелким это всё показалось.
Я смотрела на маму, маленькая, в нелепом платье с люрексом, с морщинами вокруг глаз. Она сорок лет тащила этот груз вранья, чтобы я спала спокойно.
Экономила на колбасе, чтобы у меня были джинсы и институт. А я сижу тут и морщу нос, что она не вписывается в интерьер ресторана.
- Мам...
Слезы полились сами, прямо в тарелку с остывшей рыбой. Женя молча взял мою руку и крепко сжал.
Вечер был безнадежно ”испорчен”. Мы не смеялись, не строили из себя аристократов. Сидели, ревели и смотрели старые фотки под шум прибоя. И это был самый настоящий вечер в моей жизни. Без фальши.