Творческий процесс похож на выращивание редкого цветка. Сначала — хрупкий росток идеи, потом — долгий уход, полив сомнениями и светом вдохновения. А что, если кто-то посторонний возьмёт этот почти распустившийся бутон и решит, что его лепестки неправильной формы, и начнёт их подрезать под общий стандарт? Именно это чувство — чувство надругательства над чем-то живым — охватило Марка, когда Алиса положила перед ним на крышку рояля толстую пачку свежеотпечатанных нот.
Это был уже третий день её пребывания в городке. Напряжение копилось с самого первого часа, как пар в закупоренном котле. Они спорили о каждой фразе, о каждом динамическом оттенке. Марк уступал в мелочах, но цеплялся за главное — за интонацию, за то неуловимое «настроение», которое, как он верил, и было сутью его «Осенней симфонии». Алиса же методично, как бульдозер, продвигала свою повестку: усложнить, украсить, привести в соответствие с канонами конкурсной музыки.
«Я провела ночь за работой, — сказала она без предисловий, её голос звучал устало, но твёрдо. Её обычно безупречный вид был слегка потрёпан: едва заметные тени под глазами, прядь волос выбилась из строгой причёски. — Я полностью переработала первую часть. Убрала наивные гармонические ходы, добавила контрапункт во вступлении, разработала фортепианную партию. Теперь это выглядит как серьёзное произведение. Вам останется только адаптировать оркестровку под мои пометки».
Она говорила это не как предложение, а как свершившийся факт. Марк медленно взял партитуру. Листы были идеально чистые, ноты — отштампованные компьютерным шрифтом, аккуратные, как солдаты на параде. Он начал листать. Его собственная музыка, но… чужая. Он узнавал темы, но они были опутаны паутиной сложных аккордов, украшены виртуозными пассажами, которые он никогда бы не написал. Исчезла та самая простота, то самое «дыхание». Исчезло ощущение одинокого человека, размышляющего об осени. Появился уверенный, блестящий, холодный монолог виртуоза.
Он поднял на неё глаза. В его взгляде не было ни злости, ни обиды — только глубокая, леденящая пустота и разочарование. «Это не моя музыка», — тихо сказал он, и его тихий голос прозвучал в тишине студии громче любого крика.
Алиса, ожидавшая сопротивления, но не такого тотального неприятия, вспыхнула. Усталость и накопившееся раздражение прорвались наружу. «Ваша музыка, как вы её подали, — это набросок, эскиз! — её голос зазвучал резко, срываясь на высокой ноте. — На конкурс «Диалог» приезжают профессионалы! Они будут играть концерты Рахманинова, сложнейшие сонаты! А вы хотите выйти к ним с этой… с этой акварельной зарисовкой? Вы хотите, чтобы над нами смеялись?»
«Я хочу, чтобы нас услышали! — вдруг крикнул Марк, впервые повысив на неё голос. Он вскочил с табурета, сжимая в руках её партитуру. — А эту… эту конструкцию будут оценивать! Там будут считать количество тритонов и октавных пассажей! Там не осталось ничего от того, что я хотел сказать!»
«А что вы хотели сказать? — парировала Алиса, тоже поднимаясь. Её глаза горели холодным огнём. — Что осень грустная? Что листья падают? Это банально, Марк! Без профессиональной обработки это просто сентиментальность!»
Слово «банально» повисло в воздухе, как пощечина. Марк побледнел. Всю жизнь он боялся именно этого — что его чувства, его сокровенные мысли, которые он доверял нотам, кто-то назовёт простыми и банальными. И чтобы этого избежать, этот кто-то предлагал замаскировать их под горой технических приёмов.
«Значит, всё, что просто и идёт от сердца — это банально? — спросил он, и его голос снова стал тихим, но в нём появилась опасная, стальная твёрдость. — А всё, что сложно и соответствует учебнику — это гениально? Тогда я не понимаю, зачем вообще нужна музыка. Можно просто сдавать экзамены по гармонии».
«Музыка нужна, чтобы побеждать! — выпалила Алиса. — Чтобы быть лучшей! А для этого нужно играть по правилам того мира, в который ты хочешь попасть! Ваши правила, ваша «душа» — они останутся здесь, в этой мастерской, если вы не наденете на них достойную оправу!»
Они стояли друг напротив друга посреди студии, разделённые не только метрами пространства, но и пропастью мировоззрений. Для Алисы музыка была оружием, лестницей на вершину, и это оружие должно было быть самым совершенным. Для Марка музыка была языком, на котором он говорил с миром, и этот язык должен был быть честным.
«Я не буду этого играть», — окончательно заявил Марк, положив пачку нот обратно на рояль.
«Тогда мы проиграем. Более того, мы даже не сможем выступить, потому что у нас не будет готового материала, — холодно констатировала Алиса. — Вы понимаете, на что идёте? Вы губите не только свой шанс, но и мой».
Это был самый болезненный удар. Марк содрогнулся. Мысль о том, что он своими руками может разрушить её шанс, карьеру, к которой она шла годами, была невыносима. Чувство вины нахлынуло волной, почти сметая его принципы. Но где-то глубоко внутри, в самом ядре его существа, жила непоколебимая уверенность: сдать свою музыку — значит сдать самого себя.
«Я не могу, — прошептал он, глядя в пол. — Я не могу подписать своим именем то, в чём не узнаю себя. Даже ради победы. Даже ради вас».
В его последних словах — «ради вас» — прозвучала такая отчаянная, безнадёжная искренность, что гнев Алисы вдруг схлынул, как вода в песок. Она увидела перед собой не упрямого дилетанта, а человека, стоящего на краю обрыва и отказывающегося отступить, потому что за спиной у него — самое святое. Это было не глупо. Это было… страшно.
Она отвернулась и подошла к окну, чтобы скрыть дрожь в руках. За стеклом шёл мелкий, противный дождь. Всё, во что она верила — дисциплина, план, превосходство техники — потерпело крах. Этот провинциальный мальчик был сильнее. Не талантом, а этой странной, непобедимой верностью чему-то неосязаемому.
«Хорошо, — тихо сказала она в стекло, не оборачиваясь. — Ваша душа. Ваши правила. Но тогда… — она повернулась к нему, и в её глазах уже не было гнева, только усталая решимость. — Тогда вы должны доказать мне, что они чего-то стоят. Не на словах. В звуке. Сыграйте мне. Сыграйте так, как вы это чувствуете. Сейчас. И если я не… если я не почувствую того, о чём вы говорите, мы завтра же отзываем заявку с конкурса».
Это был её последний аргумент. Вызов. Битва должна была быть решена не в споре, а в музыке. На её поле, но его оружием.
Марк молча кивнул. Он подошёл к роялю, отодвинул её пачку нот в сторону и сел. Он закрыл глаза на мгновение, отыскивая внутри ту самую первую, щемящую ноту осени. Граф, спавший в углу, поднял голову и насторожил уши.
И в тишине, нарушаемой только стуком дождя по крыше, зазвучала музыка. Настоящая. Его музыка.
Алиса, скрестив руки, приготовилась слушать. Она готовилась к поражению.