Иван Берладник, князь-авантюрист и наёмник
Князь Иван Ростиславич, герой этого очерка, — очень необычный персонаж нашей ранней истории. Его биография связана, главным образом, с самой западной частью Древнерусского государства — Галицким княжеством. Однако и в Северо-Восточной, Суздальской Руси он оставил после себя заметный след.
В русскую историю князь этот вошёл с прозвищем Берладник. Так — Берладником или «князем Берладским» — называют его летописцы. Прозвище это он получил из-за того, что на какое-то время обосновался в Нижнем Подунавье, в районе реки Берлад (Бырлад, ныне на территории Румынии). Как пишут современные исследователи, там существовали «поселения вольных людей, беглецов из Руси, предшественников позднейшего русского и украинского казачества, занимавшихся пиратством и называвшихся берладниками» (В. Б. Перхавко). Этими-то «берладниками» и предводительствовал князь в те времена, когда ему приходилось бегством спасаться из русских пределов.
А такое случалось не единожды.
Дело в том, что князь Иван Ростиславич принадлежал ещё и к многочисленному в древней Руси разряду князей-изгоев, то есть таких князей, которые по рождению или в силу обстоятельств были лишены княжеских уделов и вынуждены были добывать их силой — чаще всего, войной. Князем-изгоем, и даже не просто изгоем, а наёмником и авантюристом, князем-кондотьером (если воспользоваться термином из совсем другой эпохи) Иван Берладник и остался на страницах летописей и исторических сочинений. Он с лёгкостью переходил от одного князя к другому, охотно брался за рискованные поручения, но с такой же лёгкостью покидал своего покровителя, если тот почему-либо не устраивал его.
Князем-изгоем был и прадед Ивана Берладника, родоначальник галицкой ветви князей Рюриковичей Ростислав Владимирович, старший из внуков Ярослава Мудрого. Оставшийся без княжения из-за ранней смерти своего отца, новгородского князя Владимира (первенца Ярослава Мудрого), он завоевал себе далёкую Тмуторокань, однако в 1067 году был отравлен неким греческим военачальником, «котопаном».
Его сыновьям, деду Ивана Ростиславича Володарю и Василию (Васильку) Ростиславичам, пришлось также немало повоевать с другими князьями, дабы получить свои уделы на западе Русской земли — Перемышль на реке Сан и Теребовль на реке Серет. Эти города были признаны их наследственными владениями на знаменитом Любечском съезде князей в 1097 году («Перемышль Володареви, Теребовль Василкови»). Однако и после этого князьям пришлось снова воевать за них. Младший, Василько, был даже ослеплён враждебными ему князьями, но свой город, Теребовль, удержал. Братья так и княжили в своих уделах до самой смерти, случившейся почти одновременно: в 1124-м — начале 1125 года. У каждого было по двое сыновей, и, соответственно, уделы их начали дробиться.
Отец Ивана Берладника, Ростислав Володаревич, старший из двух сыновей князя Володаря Ростиславича, получил после отца главный город его княжества, Перемышль. Младшему же брату, знаменитому в будущем князю Владимиру, (или Владимирку, как чаще именуют его летописцы), достался менее значимый Звенигород, или Звенигород Галичский, город на левом берегу Днестра (в нынешней Львовской области Украины). Впрочем, об этом, равно как и об истории взаимоотношения двух братьев мы знаем лишь из поздних, и притом преимущественно польских источников. Летописи же, например, ни разу не упоминают отца Ивана Берладника, Ростислава, и даже не знают о его существовании.
Несмотря на вражду с братом, Ростислав, по всей вероятности, прокняжил в Перемышле до своей смерти. Более же энергичный Владимирко сумел, помимо Звенигорода, унаследовать и уделы своих умерших бездетными двоюродных братьев Васильковичей (Григория и Ивана) — Теребовль и Галич. Ну а после смерти брата Ростислава он получил и Перемышль, переведя племянника на свой прежний удел, в Звенигород. Однако стольным городом Владимирка Володаревича стал малозначительный прежде Галич, так что князя этого с полным основанием называют создателем самостоятельного Галицкого княжества.
Когда умер князь Ростислав Володаревич и сколько лет было тогда его сыну Ивану, мы не знаем. Знаем только, что именно в Звенигороде Галичском летопись застаёт его, впервые упоминая о нём под 1145 годом. Чем занимался Иван Ростиславич до этого, также неизвестно.
Первое его упоминание в летописи связано с событием драматичным, или даже трагическим, — а именно с его жестоким столкновением с дядей, князем Владимирком Володаревичем. Впрочем, все события, происходившие в жизни князя Ивана Ростиславича (или, по крайней мере, все, о которых упоминает летопись), будут носить драматичный или трагический характер.
Князь Владимирко Володаревич, дядя Ивана Ростиславича, ставший его главным врагом по жизни, также принадлежит к числу наиболее ярких фигур раннего русского Средневековья. В историю он вошёл как смелый полководец и жестокий правитель, человек действия, но вместе с тем и как хитроумный и изворотливый политик, способный убедить оппонента одной только силой своего красноречия. Летописец называет Владимирка «многоглаголивым» — согласимся, что этот исключительный в русской летописи и не слишком лестный эпитет ярко характеризует галицкого князя.
Он много воевал — и с другими русскими князьями, и за пределами Руси, в частности, в Польше. Средневековые польские источники полны рассказов о свирепости и коварстве правителя Галича, о его всегдашней готовности к пролитию крови. Так, ещё в феврале 1135 года в союзе с венграми он взял и подверг жесточайшему разорению польский город Вислицу. «Львами с окровавленными клыками» называл воинов Владимирка польский хронист Винцентий Кадлубек; ярость самого галицкого князя, по его словам, «не только не насытилась, но еще более распалилась от такого обилия кровавых убийств» (перевод Н. И. Щавелевой). Польский хронист рассказывает и о том, как «отблагодарил» Владимирко некоего изменника-венгра, который помог ему овладеть Вислицей: вначале он оказал ему всевозможные милости, а затем внезапно, «дабы нежданное копьё поразило глубже», повелел схватить его, лишить зрения, вырвать язык и под конец оскопить, чтобы, как он выразился, «у вероломного чудовища» не родилось «чудовище ещё более пагубное».
Боялись и не любили князя Владимирка Володаревича даже в Галиче, его собственном городе. И когда зимой 1145 года Владимирко отправился на охоту, галичане пригласили в город его племянника, провозгласив того своим князем:
«На ту же зиму вышел Владимир… на ловы, — рассказывает летописец, автор Ипатьевской (Киевской) летописи. — И в то же время послали галичане за Иваном за Ростиславичем в Звенигород и ввели его к себе в Галич».
Так появляется князь Иван на страницах летописи.
Владимирко осаждал собственный город в течение трёх недель. 18 февраля 1145 года Иван совершил отчаянную вылазку — выступил из Галича и дал битву дяде, но потерпел поражение. Больше того, он оказался отрезан от города и не смог укрыться за его стенами. Как полководец он, конечно, уступал дяде:
«…И много бились, и побили у Ивана дружины много. И отошли от города, и нельзя было ему возвратиться в город, и побежал сквозь полки (вражеские. — А. К.) к Дунаю…»
Галичане же держались ещё целую неделю, не желая сдаваться, и только 25 февраля «нужею», то есть по необходимости, не имея более возможности выдерживать осаду, отворили ворота. Войдя в Галич, Владимирко, по свидетельству летописца, «многих людей иссёк, а иных казнил казнью злою».
Почему Иван бежал именно на Дунай? Причём в этот раз он там не задержался и «Полем», то есть через Половецкую степь, перебрался в Киев к князю Всеволоду Ольговичу, давнему противнику Владимирка Галицкого. Именно после этого Иван Берладник и превратился окончательно в князя-изгоя.
Но в первый ли раз Иван оказался тогда на Дунае? Или он обосновался там ещё прежде, до своего вокняжения в Звенигороде? И не тогда ли (а может быть, много раньше?) к нему пристало прозвище Берладник?
Ответы на эти вопросы мы не знаем (1). Но во всяком случае, прозвище Берладник появляется в летописи уже при следующем упоминании князя Ивана Ростиславича — под 1146 годом.
К тому времени умер киевский князь Всеволод Ольгович, покровитель Ивана. Его младший брат Игорь Ольгович, которому Всеволод завещал киевский престол (и под покровительство которого Иван, наверное, и перешёл), был разбит войсками Изяслава Мстиславича — представителя другой ветви князей Рюриковичей, внука Владимира Мономаха. Изяслав и стал новым киевским князем. Игорь же был захвачен в плен и посажен в «поруб» — земляную тюрьму без дверей и окон, в городе Переяславле, к югу от Киева. (Последующая судьба Игоря трагична. Он едва не умер в «порубе», затем вымолил у Изяслава позволение принять монашеский сан в Киеве, а 19 сентября 1147 года был злодейски убит киевлянами. Впоследствии князь Игорь Ольгович был причислен Церковью к лику святых.)
Из черниговских князей Ольговичей уцелел и продолжил борьбу с Изяславом лишь ещё один брат Всеволода, Святослав Ольгович. К нему и присоединился Иван Берладник. Но, как выяснилось, присоединился ненадолго.
Осенью 1146 года преследуемый своими двоюродными братьями, черниговскими князьями Давыдовичами (Владимиром и Изяславом), Святослав отступил к Козельску, затем к Дедославлю (ныне село Дедилов, в Тульской области), оттуда к реке Осётр, притоку Оки, и далее в Колтеск, городок на Оке, у самых границ Суздальской земли. Он двигался на соединение с суздальским князем Юрием Долгоруким — единственным из тогдашних русских князей, который способен был бросить вызов Изяславу Мстиславичу.
И именно на этом пути, на реке Осётр, Иван Берладник покинул своего нового покровителя. Но он не просто покинул Святослава Ольговича, а фактически ограбил его: прихватил с собой значительную часть его казны — 200 гривен серебра и 12 гривен золота. Для того времени — огромная сумма.
От Святослава Ольговича Иван Берладник ушёл к смоленскому князю Ростиславу Мстиславичу, родному брату и союзнику Изяслава Мстиславича Киевского. Так что это был не просто уход от одного князя к другому, но — не побоимся этого слова — настоящее предательство.
Князь Ростислав Смоленский во всём и всегда поддерживал своего брата, Изяслава Киевского. Однако, в отличие от брата, он отличался некоторым миролюбием. Возможно, эта черта и пришлась не по нраву Ивана Берладнику. Когда он покинул (или, лучше скажем, предал) своего нового покровителя, неизвестно. Во всяком случае, три года спустя, в 1149 году, летописцы застают князя-наёмника в противоположном лагере — на этот раз у врага Изяслава Киевского, князя Юрия Владимировича Суздальского (Юрия Долгорукого). Здесь, в Суздальской земле, Иван Ростиславич задержится надолго — до зимы 1156/57 года.
Юрий Долгорукий был непримиримым врагом Изяслава Мстиславича. Последний приходился ему племянником, а значит, по представлениям Юрия, не имел никаких прав на киевский стол, который должен был принадлежать ему, Юрию. И войны за Киев между двумя этими князьями, дядей и племянником, продлятся пять лет — с конца 1146-го по конец 1151 года. Дважды, в 1149—1150 и 1150—1151 годах, Юрию удастся захватить Киев, но дважды же придётся бежать из него. И только после смерти Изяслава Мстиславича (13 ноября 1154 года), да и то не сразу, а лишь в марте следующего, 1155 года, он станет киевским князем.
Примечательно, что Суздальская (Лаврентьевская) летопись, рассказывая о событиях этих лет, ни разу не называет имени князя Ивана Ростиславича. Мы так ничего бы и не узнали о его пребывании в Суздальской земле, если бы не сообщение Новгородской (так называемой Новгородской Первой) летописи под 1149 годом.
Летом 1149 года Юрий Долгорукий выступил в поход на Киев. Этому предшествовал очередной виток войны: в феврале-марте того же года Изяслав Мстиславич вместе с братом Ростиславом и новгородским войском вторгся в пределы Суздальской земли. Они захватили Кснятин, Углич и другие города, дошли до Ярославля, но из-за распутицы вынуждены были вернуться назад. Теперь пришло время Юрию нанести ответный удар.
Ему сопутствовал успех. 23 августа войска Юрия одержали победу у Переяславля, Изяслав бежал к себе на Волынь, и спустя несколько дней Юрий вступил в Киев. Началось его первое киевское княжение.
Но Берладник не принимал участие в этом походе: Юрий оставил его в Суздальской земле. Князю-наёмнику была поставлена весьма непростая задача: тревожить Новгород и не давать новгородским «данщикам» (сборщикам дани) собирать дань на той территории, которая оставалась спорной и на которую претендовали и Новгород, и суздальский князь.
Один из эпизодов этого противостояния и нашёл отражение на страницах Новгородской Первой летописи. В том же 1149 году новгородские «данщики» «в мале», то есть в составе не слишком многочисленного отряда, отправились за данью. Узнав об этом, Юрий послал против них «князя Берладского с воями».
Новгородцы укрылись на некоем острове. Иван же Берладник со своим отрядом встал напротив и «начал город чинить в лодьях», то есть сооружать подвижное укрепление из лодок, способное защитить нападавших от стрел оборонявшихся. Новгородцы продержались два дня, а на третий, поняв, что штурм неизбежен, сами напали на суздальское воинство и нанесли ему значительный урон: «И бились, и много пало от обоих, но суздальцев без числа».
Так и на этот раз князю Ивану Ростиславичу не удалось одержать победу даже в небольшом сражении. Отметим, однако, что приём, который он попытался применить в ходе противостояния с новгородцами, — устройство подвижного укреплённого лагеря из «лодей» — в какой-то степени можно счесть новаторским. (Не во время ли пребывания на Дунае он освоил его?) Заметим, что пару лет спустя, весной 1151 года, подобную тактику использует и князь Изяслав Мстиславич в битве с тем же Юрием Долгоруким на Днепре — и использует с гораздо бóльшим эффектом.
В последующих войнах Юрия Долгорукого с Изяславом Мстиславичем Иван Берладник участия также не принимал. На то были свои причины.
Дело в том, что противостояние двух князей вышло за рамки внутренней русской распри и стало частью общеевропейской политики. Сторону Изяслава Мстиславича приняли его иноземные родственники — правители Польши, Венгрии и Чехии; крупные военные соединения из этих стран «воссели на коней», то есть выступили на соединение с Изяславом в самом конце 1149 года. Но и Юрий нашёл себе могущественного союзника, способного внушить страх и полякам, и венграм. Им оказался не кто иной, как галицкий князь Владимирко Володаревич. Союзом с ним Юрий очень дорожил. И присутствие в Киеве Ивана Берладника, непримиримого врага галицкого князя, было бы в этих условиях крайне нежелательно. Потому Берладник и оставался на Суздальщине всё то время, которое Юрий провёл на юге, в войнах за Киев.
Между прочим, следы пребывания князя Ивана Ростиславича в Суздальской земле находят… в топонимике Северо-Восточной Руси.
Замечено, что названия нескольких городов Владимиро-Суздальского княжества полностью повторяют названия тех городов Галицкой Руси, в которых ранее пребывал князь Иван Ростиславич. Это город Галич, или Галич Костромской, он же Галич Мерьской, — форпост Суздальской Руси на севере, недалеко от новгородских или спорных с Новгородом владений (в нынешней Костромской области), а также Звенигород и Перемышль — оба близ Москвы (и, соответственно, близ границ враждебных Юрию Долгорукому Черниговского и Смоленского княжеств). Первый существует и ныне, а второй — городище на правом берегу реки Мóчи, притока Протвы, в нынешнем Троицком округе Москвы.
Напомню, что в Звенигороде Галичском и самом Галиче князь Иван Ростиславич княжил сам (во втором, правда, очень недолгое время), а Перемышль был стольным городом его родителя, князя Ростислава Володаревича.
Совпадение названий едва ли можно признать случайным! И именно оно дало основание современному автору Василию Литвину высказать весьма правдоподобное предположение: Иван Берладник и мог быть тем человеком, который дал имена всем трём названным городам. Очень похоже, что именно ему суздальский князь поручил в своё отсутствие обустройство сначала заволжских, а затем и юго-западных окраин княжества и управление ими (2). (Хотя отмечу, что представление автора об Иване Берладнике как о московском князе кажется мне явным преувеличением. Юрий Долгорукий не спешил предоставлять уделы внутри княжества даже своим сыновьям, на что в открытую жаловался его старший сын Ростислав Юрьевич князю Изяславу Мстиславичу. Тем более едва ли он мог выделить удел своему «ротнику» и наймиту. Но вот поручить ему обустройство той или иной важной в стратегическом отношении территории, возведение на ней крепости или крепостей — вполне мог.)
Увы, но история пребывания Ивана Берладника в Суздальском княжестве закончилась весьма печально.
20 марта 1155 года Юрий Долгорукий в третий и последний раз занял киевский стол. Но его положение в Киеве казалось устойчивым лишь на первый, поверхностный взгляд и лишь в первые месяцы. Ему приходилось улаживать конфликты слишком со многими князьями, и, удовлетворяя интересы одних, он неизбежно задевал интересы других.
В конце следующего, 1156 года Юрий начал войну с князем Мстиславом Изяславичем, сыном его прежнего врага, Изяслава Мстиславича. Поход на Волынь и попытка захватить Владимир-Волынский, город Мстислава, окончились неудачей: «не створя мира», Юрий вернулся в Киев. Это было равносильно поражению.
Главным же союзником Юрия стал к тому времени галицкий князь Ярослав Владимирович, сын умершего в 1153 году князя Владимирка Володаревича. Только опираясь на его поддержку, Юрий мог более или менее уверенно чувствовать себя в Киеве.
Юрия и Ярослава связывали и родственные отношения. Ещё в 1150 году Юрий выдал за него свою дочь Ольгу. И теперь, по-прежнему дорожа союзом с Галичем, он старался идти навстречу любым пожеланиям зятя.
Главной же проблемой в его отношениях с галицкими князьями — сначала с Владимирком, а затем с Ярославом — стал Иван Берладник. И — очевидно, по требованию галицких князей — Берладник был схвачен в Суздале и брошен там в «поруб» — земляную тюрьму.
Когда именно это случилось, мы не знаем: может быть, ещё при жизни князя Владимирка Володаревича, но скорее, всё-таки уже после его смерти. Во всяком случае, зимой 1156/57 года Юрий решился исполнить новое требование Ярослава Владимировича — передать Берладника ему.
Не будем забывать: этот князь-изгой оставался претендентом на галицкий стол. А значит, до тех пор, пока он был жив, Ярослав Владимирович не мог быть спокоен за судьбу собственного княжества. Больше того, Берладник приходился ему старшим двоюродным братом и, по представлениям того времени, имел даже преимущественные по сравнению с ним права на галицкий стол.
Надо полагать, что решение выдать Берладника далось Юрию Долгорукому очень непросто. Ибо для этого ему пришлось нарушить крестное целование, то есть совершить поступок, противный как его собственным убеждениям, так и общепринятым христианским нормам.
Из Суздаля закованного в железа Ивана привезли в Киев, куда за ним прибыло из Галича весьма представительное посольство в сопровождении «многой дружины».
Что могло ждать Берладника в Галиче? Заточение в «поруб»? Навряд ли. Иван был надёжно спрятан и в Суздале. Пребывание же его в самом Галиче, пускай и в качестве пленника, таило в себе смертельную опасность для Ярослава. Ибо к Берладнику в Галиче питали искреннюю симпатию.
Князь Ярослав Владимирович не пользовался в Галиче должным уважением. «Аще князь беспорочен будет всем норовом, тогда может с великою волостью (властью — А. К.) мучити и прощати», — говорилось в «Пчеле» — знаменитом древнерусском сборнике назидательных афоризмов. К Ярославу слова эти не относились ни в коей мере. Он отнюдь не отличался «беспорочным норовом». В русскую историю он вошёл с прозвищем «Осмомысл». Прозвище же это звучало не слишком благозвучно, означая, по-видимому, не что иное, как «многогрешный», имеющий «восемь греховных помыслов». Ярослав, например, всячески третировал свою законную супругу, дочь Юрия Долгорукого, и открыто сожительствовал с наложницей, некой Настаськой, влияние которой на дела княжества вызывало возмущение горожан. (В начале 1170-х годов дело дойдёт до того, что законная княгиня вместе с сыном Владимиром и рядом видных бояр покинет Галич и убежит в Польшу; это приведёт к настоящему восстанию: князя Ярослава на время даже посадят в темницу, а ненавистная Настаська будет сожжена на костре.) К середине 50-х годов ситуация ещё не стала настолько острой. Но можно сказать с уверенностью: если бы галичане узнали, что Берладник находится в их городе или хотя бы в пределах их княжества, судьба Ярослава была бы решена и престола бы он лишился.
Не то чтобы Берладник был так уж хорош для галичан. Своим «норовом» он, по большому счёту, вряд ли отличался от Ярослава. Но он уже давно находился вне Галича, а потому должен был казаться галичанам воплощением именно тех качеств, которые они хотели бы видеть в своём князе.
Всё это Ярослав, конечно же, прекрасно понимал. Не приходится сомневаться: Берладник был нужен ему только затем, чтобы умертвить его.
Но на этот раз нашему герою удалось избежать смерти.
В Киеве решение Юрия вызвало негодование. С просьбой о помиловании несчастного к князю обратились киевский митрополит Константин и игумены киевских монастырей, то есть те, кому по должности положено было ходатайствовать за осуждённых, тем более за пострадавших невинно. Церковные иерархи прямо обвинили Юрия в нарушении крестного целования:
«Грех тебе. Целовавши к нему крест, держишь в толикой нужде, а хочешь ещё выдать на убийство!»
И Юрий не решился доводить до конца начатое им злое дело. Послушавшись митрополита и игуменов, он отказался от обещания Ярославу. Но и пленника не освободил. Берладника, всё так же в оковах, повезли обратно в Суздальскую землю.
Это половинчатое решение не устроило никого — ни Ярослава Галицкого, ни самого Берладника, ни киевлян. Зато противники Юрия смогли воспользоваться его непоследовательностью.
Суздальские послы выбрали короткий «черниговский» путь. Однако по дороге на них напали люди князя Изяслава Давыдовича Черниговского, ещё недавно считавшегося союзником Юрия Долгорукого. Они отбили Берладника и доставили его в Чернигов, к своему князю.
Изяслав Давыдович немедленно освободил пленника. Летописец, настроенный в целом благожелательно к Юрию Долгорукому, в данном случае оказался не на его стороне. Он расценил случившееся как проявление Божьей воли и несомненное благо: «…так избавил Бог Ивана от великой той нужды».
Действия Изяслава Давыдовича означали открытый разрыв с Юрием Долгоруким, фактически — объявление войны. Черниговский князь посчитал, что час его пробил и теперь он в состоянии справиться со своим противником в борьбе за киевский стол, на который он также претендовал и который однажды — после смерти Изяслава Мстиславича, но до прихода в Киев Юрия Долгорукого — уже занимал. И он недаром сделал ставку на Берладника. Имея столь сильный козырь в своей колоде, Изяслав Давыдович сумел поссорить Юрия Долгорукого с Ярославом Галицким. Последний так и не простил тестю отказ от выдачи своего врага. И поддержку Юрию в решающий час не оказал…
До очередного изгнания Юрия Долгорукого с киевского престола дело не дошло. Как известно, 15 мая 1157 года Юрий умер в Киеве своей смертью — после пира у некоего «осмянника» (то есть сборщика княжеской подати, «осьмины») Петрилы. Случилось это буквально накануне новой войны — в те самые дни и часы, когда его враги (а в их числе были и Изяслав Черниговский, и Мстислав Владимиро-Волынский, и Ростислав Смоленский) готовились выступить или уже выступили к Киеву. И спустя три дня после похорон Юрия Долгорукого, 19 мая 1157 год, на киевский стол воссел князь Изяслав Давыдович. Берладника он забрал с собой. Этот князь был нужен ему в Киеве.
Правда, это сразу же рассорило его с Ярославом Галицким. В 1158 году Ярослав вновь потребовал выдать ему двоюродного брата.
Для этого в Киев прибыло ещё более представительное посольство. «Осмомысл» сумел заручиться поддержкой большинства тогдашних русских князей (в том числе бывших покровителей и «работодателей» самого Берладника: Ростислава Мстиславича Смоленского и Святослава Ольговича, двоюродного брата Изяслава Давыдовича), а также правителей соседних держав: венгерского короля Гезы II и польских князей — правившего в Польше князя Болеслава IV Кудрявого и его братьев. Все они прислали в Киев своих послов, также требуя выдать Берладника в Галич.
Так враждовавшие прежде князья объединились на почве неприятия Ивана Берладника. А другие, бывшие, напротив, союзниками друг друга, рассорились из-за него. Согласимся, что такое отношение к себе способен вызвать далеко не каждый наёмник и кондотьер.
Изяслав Давыдович выдавать Берладника категорически отказался. Он имел свои виды на «галицкое наследство» и «свой» претендент на галицкий княжеский стол был ему нужен. Новый киевский князь отличался изворотливостью и способностью переубедить собеседника, что очень ценилось в древней Руси. Вот и на этот раз он «припре», то есть переспорил, своих оппонентов и отпустил их ни с чем — каждого к своему сюзерену.
Однако случившееся всерьёз напугало Берладника. Ведь у него уже имелся горький опыт, когда благоволивший ему князь отказывался от данного слова, скреплённого крестным целованием, и соглашался выдать его врагу.
«Уполошився», по выражению летописца, Иван бежал из Киева. Куда? Ну конечно же, на Дунай. Вернее, сначала Иван бежал из Киева «в Поле», к половцам, а затем знакомой дорогой, уже вместе с половцами, которые охотно согласились поддержать его, двинулся к Дунаю, «и встал в городах подунайских».
Здесь он занялся откровенным пиратством: «…избил две кубары (торговые морские судна. — А. К.), и взял товара много в них», а также принялся «пакостить» «рыболовам галицким». Князь-изгой собрал вокруг себя очень разношёрстное войско: «И пришло к нему много половцев, и берладников у себя собрал 6 тысяч, и пошёл к Кучелмину…».
Кучелмин — галицкий город на правом берегу Днестра. Он сдался Берладнику без боя. «…И рады были ему», — сообщает о жителях города летописец.
Далее на пути наспех собранной рати оказалась Ушица. Эта галицкая крепость на левом берегу Днестра была защищена и подготовлена к обороне куда лучше. Князь Ярослав Владимирович расположил здесь сильный отряд — «засаду», который и принял бой. «И начали биться крепко засадники из города», — сообщает летописец.
Но — удивительное дело! — смерды стали массово переходить на сторону Берладника. Всего через «заборола» крепости к Ивану перебежало триста человек.
Внушительное число! В своё время это дало основание советским историкам увидеть в Иване Берладнике чуть ли не народного вожака, борца с социальной несправедливостью и засилием кровопийц-феодалов.
Воздержимся от таких определений. Но отметим примечательный факт: «берладский князь», действительно, проявил себя защитником населения тех областей, которые хотел сделать своими. Так, когда половцы собрались захватить и разграбить Ушицу (ибо считали этот город своей законной добычей!), Иван Ростиславич воспрепятствовал этому и остановил их.
Очень нечастый случай в истории княжеских междоусобиц XII века! Но он дорого стоил князю. Недовольные запретом, половцы покинули его, что сильно ослабило Берладника в военном отношении.
Действия Берладника были, безусловно, на руку князю Изяславу Давыдовичу, ибо ослабляли его врага, Ярослава Галицкого. Однако киевский князь всё же принял меры к тому, чтобы прекратить их. Он послал за Берладником и привёл его к Киеву. Изяслав Давыдович готов был передать ему галицкий стол — но только «из своей руки», то есть так, чтобы новый галицкий князь всем был обязан ему лично.
В конце осени 1158 года Изяслав Давыдович выступил из Киева в поход против Ярослава Галицкого. При этом он провёл неплохую предварительную работу, разузнав о настроениях галичан и их симпатиях и антипатиях. Симпатии их были на стороне Берладника. Галичане обещали перейти на его сторону, как только он появится в их пределах:
«Начал рать Изяслав Давыдович против Ярослава Галицкого, ища волости Ивану Ростиславичу, рекомому Берладнику, — читаем в Киевской летописи. — Ибо посылали к нему галичане, веля ему воссесть на коней и тем поущивая его к себе, так говоря: “Только явишь стяги [свои], и мы отступим от Ярослава”».
Но поход этот успеха не принёс.
Двоюродный брат Изяслава Давыдовича Святослав Ольгович, княживший тогда в Чернигове, пытался остановить брата: «Брате, кому ищешь волости, брату ли или сыну?» — передают его слова летописцы. Святослав готов был помочь брату — но только в том случае, если Изяслав подвергнется нападению кого-то из князей. Самому же начинать войну из-за Берладника он считал непростительной ошибкой. «Я, брате, не лиха хотя тебе, бороню (возбраняю. — А. К.) не ходить, но хотя тебе добра и тишины земле Русской», — объяснял он своё решение. Святослав хорошо знал «берладского князя» и, надо думать, не забыл того, что случилось на реке Остре двенадцать лет назад.
Его упрёки, несомненно, были справедливы. Однако Изяслава они привели в ярость. Так два князя, двоюродные братья и прежние союзники, насмерть рассорились друг с другом. И из-за кого? Из-за Берладника, князя-наёмника и кондотьера! Впрочем, справедливости ради заметим, что Ольгович и Давыдович и прежде ссорились и даже воевали друг с другом.
Война — «бессмысленная и беспощадная», как почти все русские междоусобицы XII столетия, — продолжалась, разгораясь с новой силой. И Берладник в очередной раз оказывался в самой гуще противостояния враждующих княжеских группировок.
Изяслав Давыдович вынужден был покинуть Киев. Берладник пока что оставался верен ему. Больше того, Изяслав доверил князю-наёмнику свою супругу, укрыв её под охраной Берладника в небольшом городке Вырев в Посемье (области по реке Сейм). Иван Ростиславич сумел уберечь жену своего покровителя, выдержав осаду превосходящих сил противника.
Но в эти месяцы он действовал не только на Руси и не только в интересах Изяслава, но и в своих собственных интересах. То ли ещё до обороны Вырева (как следует из летописной хронологии событий), то ли уже после неё (если летописная хронология здесь нарушена) Иван в очередной раз ушёл на Дунай. Там он занялся привычным ему ремеслом разбойника и пирата.
Князь-кондотьер со своими людьми захватил и разграбил город Олешье — важный торговый форпост русских в устье Днепра. Город этот издавна принадлежал киевским князьям. Занявший к тому времени киевский стол князь Ростислав Мстиславич (напомню, ещё один бывший покровитель Берладника) вынужден был отправить против него судовую рать во главе с воеводами Юрием Нестеровичем и Якуном.
Не принимая боя, Берладник отступил к Дичину, городу в устье Дуная. Но здесь его ждала очередная неудача. Его войско (или к тому времени уже небольшой отряд?) было настигнуто и разбито: «…и перебили их, и полон взяли».
Самому князю Ивану Ростиславичу удалось спастись. Он вновь бежал: то ли на Русь — к Изяславу Давыдовичу (если захват Олешья имел место ещё до обороны Вырева), то ли в Грецию. Во всяком случае, рассказывая о последующих сражениях за Киев князя Изяслава Давыдовича, летописец об Иване не упоминает.
А жить обоим князьям оставалось не так уж долго. 6 марта 1161 года в битве на реке Желяни, недалеко от Киева, князь Изяслав Давыдович был убит. Смерть его оплакивали и его противник в этой войне киевский князь Ростислав Мстиславич, и другие князья, его родичи.
Князь же Иван Ростиславич умер в том же 1161 году в городе Солуни (Фессалониках), в Греческой земле. И оплакивать его было некому.
Об обстоятельствах его смерти ходили разные слухи. «И иные так говорят, что с отравы была ему смерть», — передавал те, что дошли до Руси, киевский летописец.
Так закончил свою жизнь один из самых беспокойных и неудачливых русских князей, принесший столько бед и несчастий как себе самому, так и всей Русской земле.
Трагической оказалась и судьба единственного его сына, также ставшего князем-изгоем, — Ростислава Ивановича, или «Берладчича», как именует его летописец. Он проживал в Смоленске у князя Давыда Ростиславича, сына князя Ростислава Мстиславича. Но о своих правах на галицкий стол не забывал — как не забывали о нём и в Галиче.
Ярослав «Осмомысл» умер в 1187 году. После этого за короткое время в Галиче сменилось несколько князей. Но ни один из них удержаться в городе не сумел: ни прижитый отцом от наложницы незаконный сын Ярослава Олег «Настасьич», ни законный сын Владимир Ярославич, ни волынский князь Роман Мстиславич, ни силой занявший галицкий стол венгерский королевич Андрей (будущий венгерский король Андрей II).
Засилие венгров раскололо город. И часть галичан решила пригласить на княжение «Берладчича», считая его законным наследником прежних галицких князей. Точную дату этого события летопись не называет, но по косвенным признакам можно полагать, что всё происходило около 1189 года.
«Берладчич» откликнулся на приглашение галичан. «Отпросившись» у Давыда, он выступил со своей немногочисленной дружиной и даже занял два города на «украине Галичской». Но сил для того, чтобы захватить сам Галич у него не хватило. Во время одного из приступов к городу «Берладчич» был ранен. Венгры внесли его в город еле живого и, боясь, чтобы горожане не отбили его и не провозгласили князем, умертвили: «приложивше зелье смертное к ранам, и с того умре»…
…Что можно сказать о необычной судьбе Ивана Берладника? Могла ли она сложиться по-другому?
Конечно же, могла. История домонгольской Руси знает множество князей, которые владели какими-то небольшими уделами, вроде Звенигорода Галичского или даже ещё меньшими, или же оставались без уделов вовсе, переходя в разряд «служебников» других, более могущественных князей. Имена многих лишь раз-другой мелькают на страницах летописей в связи с их участием в войнах, которые вели их старшие родичи; многие же (как, например, родитель Берладника, князь Ростислав Володаревич) в летописях вообще не упоминаются. Никакого следа в русской истории они не оставили. И можно думать, что жизнь их — чисто по-человечески — сложилась куда счастливее, нежели у Ивана Ростиславича.
Но уж таким неугомонным был герой нашего очерка!
Биография его известна нам лишь фрагментарно, отрывочно; о чём-то мы можем лишь догадываться, чего-то не знаем совсем. Но даже из прямых указаний летописцев видно, сколь непоседлив был князь — причём в буквальном смысле этого слова. Летопись называет по крайней мере пятерых князей, на службе у которых находился Берладник и которых он покидал по своей воле: это Всеволод Ольгович Киевский, Святослав Ольгович Новгород-Северский, Ростислав Мстиславич Смоленский, Юрий Владимирович Суздальский, Изяслав Давыдович Черниговский. Представители различных княжеских кланов, причём часто враждующие и воюющие друг с другом! Признаемся, что как князь-наёмник он был не очень надёжен — а иной раз и просто опасен. В рассказе о нём слово «предатель» прозвучало, как минимум, дважды — когда он переходил из одного лагеря в другой, вражеский.
А ведь были в его биографии ещё и разбой, и пиратство, и прямой грабёж!
Но, с другой стороны, князь этот пользовался поддержкой очень многих — и князей, и простых людей. И не только разного сброда, вроде пресловутых «берладников», но и, например, жителей родного ему Галицкого княжества. На его сторону охотно переходили и смерды, и горожане из Галича и других, отдалённых городов княжества. Только ли потому, что, находясь в его лагере, они могли поживиться разбоем и грабежом? Едва ли. Он ведь и защищал их, как мог, — например, от половцев. Не говорю уже о его предполагаемой градостроительной деятельности в Суздальском княжестве!
В общем, не будем давать никаких оценок. Тем более что давать какие-либо оценки историческим деятелям «на основании отдельных фактов и отдельных сторон их деятельности — приём безусловно ненаучный», как выразился — правда, в отношении совсем иного исторического лица — один наш выдающийся историк-востоковед (3).
Надо признать, что биография князя-кондотьера очень символична. В ней отразились многие черты русской (да и не только русской!) истории XII века — со всеми её войнами, междоусобицами, предательствами, шараханиями из одного лагеря в другой, кровавыми разборками… Может быть, в силу своего буйного и неукротимого нрава Иван Ростиславич просто чаще других оказывался в центре подобных разборок; может быть, слишком уж крутые повороты совершал он по жизни, а потому имя его чаще попадало на страницы летописи.
Согласимся, пожалуй, в одном: без таких ярких персонажей, как князь Иван Ростиславич, наша история была бы куда менее интересной!
__________
1. Я исхожу из того, что известная грамота Ивана Берладника, датированная 1134 годом, является явным фальсификатом, и считаю этот факт вполне доказанным (см., напр.: Коновалова И. Г., Перхавко В. Б. Древняя Русь и Нижнее Подунавье. М., 2000. С. 70—86).
2. См.: Литвин В. Забытые труды Берладника. Московский правитель-«варяг» середины XII века // Родина. 2012. № 5. С. 53—57.
3. Бартольд В. В. Туркестан в эпоху монгольского нашествия // Сочинения. Т. 1. М., 1963 (первое издание: СПб., 1900). С. 526. (Речь о завоевателе Руси Батые, фигуре, конечно, куда более масштабной.)