Историческая наука, сколь бы ревностно она ни охраняла свои источники, всегда страдала одним недостатком: она доверяла тем, кто писал, и почти никогда — тем, о ком писали. Средневековые хроники, составленные пером монаха или нотариуса, повествуют о войнах, династиях и ересях, но с поразительным упорством обходят стороной то, что происходило вне мужского взгляда. Между тем именно там — в домах, родильных покоях, женских братствах и ночных собраниях — складывались порядки, которые современнику показались бы не просто странными, но пугающе продуманными.
О тайных установлениях и женских союзах, скрытых от летописей
Уже в конце XIII века в североитальянских городах встречается загадочный термин ordo matronarum clausarum — «порядок затворённых матрон». Он мелькает в маргиналиях судебных протоколов, в письмах врачей и даже в одном папском рескрипте, где упоминается вскользь, словно нечто общеизвестное и потому не требующее пояснений. Однако при попытке восстановить содержание этого «порядка» историк сталкивается с молчанием источников — тем более красноречивым, что оно повторяется с пугающей регулярностью.
Свидетельства, дошедшие до нас, обрывочны, но именно в их несоразмерности кроется интрига. Так, в архиве города Лукки хранится протокол допроса 1314 года некой Беатриче ди Сальви, обвинённой не в колдовстве и не в богохульстве, а в «неподобающем соблюдении женского обычая». Судья, очевидно, знал, о чём идёт речь: он не требует разъяснений, не уточняет терминов, а лишь спрашивает, «кто из старших женщин дал ей знак». Ответ Беатриче — «знак пришёл в ночь третьей луны, как всегда» — был признан достаточным для вынесения приговора, текст которого, увы, утрачен.
Что же это были за «знаки» и кто были эти «старшие женщины»? Врач Болоньского университета Гвидо де Монте, писавший около 1370 года трактат De morbis mulierum occultis, вскользь упоминает о «женских собраниях, где решается больше, чем на городском совете, но где ни один мужчина не смеет присутствовать». Он утверждает, что именно там устанавливались правила браков, сроки зачатия и даже — что особенно поразительно — допустимые пределы скорби по умершим. «Не всякая мать имеет право оплакивать дитя, — пишет он, — если так не решено между женщинами».
Из подобных строк вырисовывается картина своеобразного параллельного законодательства, действовавшего не вопреки церковным и светским нормам, а рядом с ними, незримо их корректируя. Эти порядки не были бунтом в привычном смысле слова: напротив, они отличались строгой иерархией и ритуальной точностью. Каждая женщина знала своё место, но это место определялось не мужем и не священником, а советом тех, кто уже прошёл через возраст, роды и утраты. Пугающее впечатление на современного читателя производит не столько содержание этих установлений, сколько их холодная рациональность. В одном позднем, вероятно апокрифическом, свидетельстве — так называемой «Хронике сестры Агнессы из Меца» — описывается обычай «молчаливых лет»: женщине, пережившей третий выкидыш, предписывалось на два года отказаться от собственного имени, отвечая лишь жестом или взглядом. Агнесса отмечает без осуждения: «Так сохраняется равновесие дома и не гневается судьба».
Можно ли считать эти порядки жестокими? Или же они были попыткой выстроить защиту в мире, где женская жизнь ценилась лишь постольку, поскольку служила продолжению рода? Ответ на этот вопрос неочевиден, и именно в этой неочевидности — главный интерес темы. Уже на этом раннем этапе исследования становится ясно: перед нами не курьёз и не собрание суеверий, а сложная система, существовавшая в тени официальной истории и потому почти ускользнувшая от нашего взгляда.
О ритуале, страхе и молчаливой власти
Если первая встреча с женскими порядками Средневековья поражает своей скрытностью, то более пристальный взгляд внушает нечто большее — тревожное уважение к стройности и завершённости этой системы. Там, где мужское право опиралось на казнь и анафему, женские установления действовали иначе: через ритуал, память и страх быть исключённой не из общества вообще, а из его самой интимной, жизненно необходимой части.
Источники XIV–XV веков, особенно те, что сохранились в форме частных писем и врачебных заметок, позволяют утверждать: ритуал был не украшением, а фундаментом этих порядков. Каждое правило должно было быть пережито телесно. Так, во Фландрии существовал обычай, называемый ночью перевязанных рук. Женщины, достигшие возраста сорока лет, собирались без света, связывали друг другу запястья льняными лентами и в полной тишине сидели до рассвета. Смысл обряда, как следует из комментария неизвестного каноника из Ипра, состоял в «передаче способности судить». После этой ночи женщина получала право участвовать в решениях, касающихся других — но теряла право жаловаться на собственную судьбу.
Страх, сопутствующий этим практикам, был тонким и лишён показной жестокости. Наказания почти никогда не принимали форму телесного вреда. Куда страшнее было иное: лишение участия. В одном бургундском манускрипте конца XV века описывается судьба Жанетты ле Руж, нарушившей порядок тайного вскармливания — она кормила чужого ребёнка без разрешения «старших». Её не прокляли и не изгнали, но «перестали видеть»: женщины проходили мимо неё, не встречаясь взглядом, не принимая от неё ни слова, ни предмета. Через три года Жанетта умерла, и летописец с пугающим спокойствием добавляет: «Так было решено, ибо иначе порядок бы ослаб».
Особого внимания заслуживает отношение этих союзов к религии. Распространённое представление о средневековой женщине как о безусловно покорной церковному авторитету оказывается, мягко говоря, неполным. Женские порядки не отрицали христианства, но словно накладывали на него второй слой смысла. Молитвы читались, но не вслух; посты соблюдались, но в иные дни; покаяние происходило не перед священником, а перед кругом равных. В письме 1428 года аббат из Реймса с раздражением пишет, что женщины «каются без свидетелей и потому неуправляемы», не понимая, что именно отсутствие внешнего свидетеля и было источником их силы.
Наиболее пугающим для современного восприятия является, пожалуй, то, как эти порядки относились к жизни и смерти. Рождение ребёнка никогда не считалось исключительно частным делом семьи. В Швабии существовал обычай «первого дыхания»: новорождённого на мгновение уносили из дома, и только если он возвращался живым, его признавали «вошедшим в порядок». Смерть же, напротив, могла быть отложена символически. Вдовы нередко продолжали вести хозяйство от имени умершего мужа до тех пор, пока «женский совет» не признавал утрату завершённой. До этого момента слёзы считались преждевременными и опасными.
Почему же все эти практики почти исчезли из письменной традиции? Вероятно, именно потому, что они не стремились быть записанными. Их сила заключалась в передаче от тела к телу, от взгляда к взгляду. Мужская история нуждалась в документах; женский порядок — в памяти. Когда же в XVI веке Реформация и централизация церковной власти начали вытеснять локальные обычаи, эти системы не рухнули мгновенно, а растворились, оставив после себя лишь странные упоминания, недоумённые жалобы и ощущение утраченного контроля.
И всё же ошибочно было бы считать эти порядки лишь мрачным пережитком жестокого времени. В них нет хаоса и нет бессмысленного насилия. Напротив, перед нами — попытка создать автономную этику выживания в мире, где женщина редко обладала правом голоса, но почти всегда несла на себе тяжесть последствий. Страшны они не своей жестокостью, а своей логикой: слишком ясной, слишком последовательной, чтобы быть утешительной.