Мой отец, Юрий Всеволодович Карпов (1932—2019), прожил долгую и очень достойную жизнь. Он был рабочим и почти полвека проработал наладчиком и регулировщиком радиоаппаратуры в Научно-исследовательском институте дальней радиосвязи (знаменитом НИИДАРе, бывшем заводе № 37) на Преображенке. При этом был очень образованным, по-настоящему интеллигентным человеком.
Свои воспоминания он начал писать отчасти по нашей просьбе. Что-то ещё в 2007 году — о войне, для музейной экспозиции, которую организовала в школе № 1714 моя жена, учитель истории Светлана Владимировна Карпова. Что-то в 2010 году — по моей просьбе, для Российского государственного архива литературы и искусства — о своём деде, писателе Николае Алексеевиче Карпове (эти воспоминания были переданы в РГАЛИ вместе с сохранившейся частью архива Н. А. Карпова в 2011 году). В 2012 году, к 80-летию отца, я даже издал его воспоминания в небольшой подарочной книжечке тиражом в 15 экземпляров. Уже после этого Юрий Всеволодович написал ещё один текст — о своём шурине (брате жены), Эдуарде Алексеевиче Инцертове (1921—2002), необычайно талантливом человеке, которого он всегда очень уважал.
Теперь все эти собранные вместе материалы я помещаю здесь.
Юрий Всеволодович Карпов
Воспоминания о пережитом
Я родился 6 сентября 1932 года в городе Москве. Мой отец, Карпов Всеволод Николаевич, инженер авиастроения, работал в ЦАГИ, которым руководил в то время А. Н. Туполев. Отец погиб в Улан-Удэ, где работал в 1937—1938 годах начальником сборочного цеха на авиационном заводе. Мать, Чугунова Вера Петровна, — автотехник, работала на 4-м АРЗе (авторемонтном заводе) на Спартаковской площади.
Мои воспоминания о деде, Николае Алексеевиче Карпове, жившем в каменном доме рядом с Богородским трамвайным кругом (теперь это Миллионная улица), связаны с густым табачным дымом и высоким худым дедом и полной ласковой и доброй бабушкой, вечно навязывающей мне «гоголь-моголь» — противную смесь из молока, сливок, яиц и сахара. Эту смесь Мария Александровна буквально силой в меня вливала, чтобы я рос здоровым и сильным.
Видимо, она, окончив гимназию, знала иностранные языки: французский, немецкий, разбиралась в медицине, так как какое-то время работала в детской поликлинике на Миллионной улице, где теперь находится медицинский диспансер, — по-моему, медсестрой.
Они вместе с дочерью Ольгой Николаевной Карповой (Лялей), моей тётей, жили в трёхкомнатной коммунальной квартире, где занимали две комнаты. Там были общая кухня, туалет и ванная, газовое отопление, что в то время было в Москве редкостью. Ляля сохранилась в моей памяти как высокая видная блондинка — настоящая русская красавица, тоже очень ласковая и добрая.
Дед Николай Алексеевич всегда сидел за письменным столом, что-то писал, исправлял и печатал на пишущей машинке (1). Папиросы курил постоянно, так что в комнате, которую занимали дедушка с бабушкой, стоял плотный голубоватый туман и пахло каким-то хорошим табаком.
Когда я стал постарше (но всё это происходило ещё до Великой Отечественной войны), я, сидя у него на громадном бабушкином сундуке, рассматривал и читал подшивки дореволюционных журналов — «Нивы» и других, а также годовые подшивки журнала «Вокруг света» 1920-х годов. Вспоминаются ещё подшивки журнала «Лапоть». У деда была хорошая библиотека, мне дарили редкие для того времени книжки: «Маленький лорд Фаунтлерой», «Капитан Сорви-Голова» и другие сочинения Л. Буссенара, «Серебряные коньки», «Три мушкетёра» и другие книги в дорогих переплётах «Золотой библиотеки». К сожалению, я не отказывал друзьям и знакомым, просившим дать их почитать, так как гордился этими книгами, да и книги такие в 40—50-е годы были редкостью, так что моему сыну они не достались.
В комнате деда мне доверялась ответственная работа — набивать гильзы папирос табаком, который Николай Алексеевич покупал в какой-то лавке писателей. Его рассказы были интересны, но касались они в основном Первой мировой и Гражданской войн. Насколько я помню, его служба была связана с кавалерией. По словам бабушки Марии Александровны, Николай Алексеевич в Первую мировую войну попал под газовую атаку, и ему «выжгло глаза». Видел он действительно очень плохо. Сам он об этом говорить не любил. В Гражданскую войну он тоже принимал участие на стороне красных, судя по всему, в кавалерии; у меня сохранились смутные воспоминания, что он командовал эскадроном, был лихим рубахой. Вспоминая иногда это время, он загорался — «шашки наголо и вперёд!».
О его работе в правоохранительных органах я узнавал из рассказов бабушки Марии Александровны. Она часто рассказывала мне, как она с Севочкой (моим отцом В. Н. Карповым) добиралась в 20-х годах к мужу из центра в провинцию. Где-то в трёхстах—пятистах верстах от места его работы железнодорожное начальство узнало, к кому она едет, и ей предоставили отдельное купе. Бабушка с восторгом вспоминала, как дед встречал её в красных кожаных галифе и жёлтых кожаных сапогах. Авторитет его, по словам бабушки, был очень высоким.
Тайком от деда и под большим секретом бабушка рассказывала, что он навсегда ушёл из дома после смерти матери, так как подозревал отца в её отравлении. Так, по словам бабушки и моей тёти Ольги Николаевны, он навсегда вычеркнул отца из своей жизни.
Я же от Николая Алексеевича слышал рассказы только о его деде — крючнике и бурлаке, работавшем на Волге в Саратове. Он мог таскать на крюке грузы в 10—20 пудов, но требовал за свой труд двойной оплаты. Рассказывал Николай Алексеевич о нём с гордостью, красочно и интересно. По его словам, дед был лихим, смелым человеком и никому не давал спуска; он отличался богатырским здоровьем и недюжинной силой.
***
В 1940 году я поступил в 1-й класс. Началась война с Финляндией, и школы отдавались для госпиталей. Приходилось менять их, но я перешёл во 2-й класс.
Финскую войну 1940 года я запомнил сильными холодами, очередями за солью в магазинах, да ещё тем, что я, играя с ребятами у ворот танко-ремонтного завода № 37, попал под тяжёлый прицеп, на котором перевозили танкетки. Меня спасли от тяжёлых переломов твёрдые валенки. Помогла и зима: снег смягчил брусчатую мостовую Черкизовского вала, и я смог, несмотря на сильную боль, вытащить ноги и откатиться в сторону, так что под вторую пару колёс прицепа я не попал. Друзья принесли меня домой, родные растёрли чем-то, так что я легко отделался, хотя ноги и сейчас напоминают о прошлом ночными болями.
22 июня 1941 года, в воскресенье, я пошёл в детскую библиотеку на Знаменской улице за книгой «Турецкие бутсы» (2). Возвращаясь, увидел на Преображенке толпу и услышал историческую речь В. М. Молотова, запомнил его слова: «Враг будет разбит! Победа будет за нами!» Так для нас начались война, бомбёжки, налёты, холод и голод, учёба в нетопленых классах, воздушные тревоги.
Всю войну мы с мамой, бабушкой Екатериной Павловной Мишиной и семья деда Николая Алексеевича Карпова — бабушка Мария Александровна и тётя Ольга Николаевна — прожили в Москве. Несмотря на настойчивые требования представителей райисполкома сдать меня для отправки в эвакуацию, мать одного меня отправлять категорически отказалась. Сошлись на компромиссе: на время сбора и отправки детей школьного возраста из Москвы в эвакуацию меня вместе с бабушкой Екатериной Павловной она отправила во Владимирскую область, где у бабушки было много родных. В конце сентября или в начале октября 1941 года мы вернулись в Москву.
Осенью—зимой 1941 года и весной 1942-го детей в Москве было очень мало. Так что я один из немногих, кто провёл всю войну, в том числе и всю оборону города Москвы, в городе.
Насколько я помню, дома в Москве в то время наполовину были деревянными; каждый дом был огорожен сплошным деревянным забором, внутри стояли деревянные сараи, погреба и т. п. Всё это в кратчайшие сроки было сломано, чтобы снизить возможность пожаров. Все окна в квартирах должны были быть завешаны чёрными непроницаемыми занавесками или чёрной бумагой, стёкла заклеены решёткой из бумажных лент; исполнение чётко и жёстко контролировалось. Электричество для жителей в 1941—1942 годах практически было отключено, а позже при включении был установлен строгий лимит: в трёхкомнатной квартире одновременно жильцы могли включать не более двух-трёх лампочек.
Все радиоприёмники по требованию правительства были сданы в милицию. Была введена карточная система — 300 граммов хлеба в день. С ноября 1941-го по 30 апреля 1942 года отоваривался только хлеб, а остальные продукты мы смогли получить только 30 апреля 1942 года к первомайским праздникам. Так что приходилось нелегко.
В нашей квартире имелись две печки; газового отопления и водопровода тогда ещё не было. Мы жили втроём: я, мама и бабушка. Мама в 1940—1942 годах работала на авторемонтном заводе № 4 на Спартаковской площади. Её рабочий день длился 12 часов. Опаздывать было нельзя, за это — под суд. Зимой было особенно трудно: топили печку один раз в сутки — вечером, когда мама возвращалась с работы, голодали… После разгрома немецких войск под Москвой стало полегче, хотя мама родила брата Колю, и мне пришлось помогать ей. На мне было — дрова, керосин, вода из колонки на улице, отоваривание продуктовых карточек, стояние в очередях за хлебом и другие домашние дела, да и учёба: в 1942—1943 годах мы учились, меняя школы, так как в школах размещались госпитали для раненых.
Помню, ещё в начале войны немцы разбомбили предприятия и мост на Колодезном переулке, рынок в Богородском. По ночам гудели сирены — это объявлялась воздушная тревога. Первое время мы с мамой прятались в бомбоубежище, потом нам надоело, и мы решили: если бомба упадёт — то так тому и быть! Больше при тревогах мы никуда не уходили и все бомбёжки проводили дома, наблюдая, как летали немецкие самолёты, как их ловили прожектора, как по ним стреляли зенитки; в итоге остались живы. Позднее я днём при налётах бегал по улицам с ребятами: мы собирали осколки от снарядов-зажигалок.
С дедом Николаем Алексеевичем в его дежурство мы лазили на крышу пятиэтажного дома, видели пожар. Несмотря на своё здоровье, Николай Алексеевич во время воздушных тревог и налётов немецкой авиации на Москву дежурил на крыше. Кстати, немецкие лётчики сожгли крытый Богородский рынок, видимо, приняв его за пороховые склады, расположенные неподалёку. Так что эти дежурства были весьма опасны. Цель же этих дежурств — тушить так называемые зажигалки (зажигательные бомбы), которые нельзя было заливать водой, а надо было засыпать песком или, вернее, брать их здоровенными клещами и отправлять в металлический ящик с песком и уже этим песком засыпать.
Рядом с нами на Обуховской располагалась команда зенитчиков — девушек с «колбасами» (так называли тогда аэростаты, заполненные газом). Аэростаты на тросах поднимались в воздух и мешали полётам вражеских самолётов, могли взорваться при встрече с ними.
Мы жили на Большом Черкизовском валу, дом 6. Напротив нас был завод № 37, где работали мои дед, бабушка по материнской линии и проходили практику мама и отец. Там ремонтировали танки, так что танков вокруг было очень много — все они были разбиты и заполняли всю территорию вокруг завода. Мы туда забирались в поисках патронов и других «интересных» для мальчишек вещей.
Наиболее яркое впечатление — это проход колоны пленных немцев, которых вели от Окружной железной дороги по Большой Черкизовской улице. Вслед за ними прошли машины, смывая грязь и их следы.
Помню выставку сбитых немецких самолётов в Центральном парке культуры и отдыха им. Горького. Запомнил я и конец войны. 9 мая я возвращался из школы. Услышал сообщение по радио. Тогда на всех улицах были репродукторы. Потом стали возвращаться с фронтов ветераны с наградами; на улицах было много раненых и инвалидов. Помню рынки, облавы на рынках; помню в 1947-м отмену карточек и денежную реформу, очереди в сберкассы. Война закончилась после сентября 1945 года, а последствия войны — после отмены карточек в декабре 1947 года.
***
Воспоминания об Э. А. Инцертове
Эдуард Алексеевич Инцертов родился 13 августа 1921 года в поселке Штройт, Германия. Мать — Инцертова (Магазинер) Белла Григорьевна, медик, оказалась в Германии после Великой Октябрьской социалистической революции в 1918—1921 годах, во время революционного подъёма, в пору ожидания так называемой «мировой революции». Революция в Германии была подавлена, и ей пришлось срочно уезжать (бежать) с грудным ребёнком на руках. Позже она познакомилась с Алексеем Фёдоровичем Инцертовым; они поженились, он усыновил Эдуарда Алексеевича и воспитал его преданным сыном нашей Родины, членом ВЛКСМ.
Окончив 10 классов средней школы в Москве, он поступил в Автомеханический институт в Москве, откуда и был призван в Вооружённые силы СССР 25 мая 1941 года, где и прослужил по 1 октября 1942 года в Ленинградском военном округе.
Эдуард Алексеевич принял активное участие в обороне Ленинграда на Ленинградском фронте рядовым с 22 июня 1941 года по 1 января 1942-го. Участвуя в бою, он был тяжело ранен, остался лежать на поле боя, потерял сознание, замерзал и был обнаружен разведчиками, которые возвращались обратно и вынесли его с поля боя. Госпиталь, где его лечили, был эвакуирован через Ладогу по «дороге жизни». Раненым приходилось передвигаться ночью под огнём немецкой авиации, голодать, замерзать. Вдоль дороги на значительном расстоянии друг от друга стояли палатки, где можно было обогреться и получить медицинскую помощь. На пути попадались полыньи, трупы лошадей, разбитые автомашины и другое оборудование. Эдуард Алексеевич вспоминал, что на пути им попалась мёртвая лошадь, вернее, её скелет (мясо и кожа были с неё уже использованы), но одна нога вмёрзла в лёд. Эту ногу они выковыряли изо льда и взяли с собой и где-то на привале сварили и съели. Потом эти семь человек попали в одну палатку, где все, кроме ран, страдали ещё кровавой дизентерией. Доктор посоветовал им в течении недели ничего не есть, а время было очень голодное. Однако его советом воспользовался лишь один — Эдуард Алексеевич. Результат — в этой палате выжил только он.
В дороге автомашина попала под бомбёжку, сопровождающие документы затерялись, и после прибытия в Свердловск он был задержан как родившийся в Германии: «немец, по происхождению русский».
Работал в так называемой «трудовой армии», затем в исправительно-трудовых лагерях, где выжил, благодаря таланту художника. Он писал картины после работы, а затем стал писать их в клубе, где зав. клубом был сотрудник госбезопасности в звании майора.
После Победы его отец, Алексей Фёдорович Инцертов, член КПСС с 1918 года, после многочисленных обращений в различные силовые и судебные организации добился реабилитации Эдуарда Алексеевича. В 1949 году Эдуард Алексеевич вернулся в Москву, восстановился в Московском Автомеханическом институте, который с отличием закончил в 1953 году.
Чем бы ни занимался Эдуард Алексеевич, он отличался талантом, вдумчивым аналитическим, неординарным умом и творческим отношением к работе конструктора мощных прессов автооборудования. Разработки Э. А. Инцертова высоко оценивались руководством Министерства, заслужили премию на ВДНХ.
Как художник Э. А. Инцертов много работал в области описания природы, лесных этюдов, осенних мотивов. Выжить в условиях лагеря ему помогла физическая закалка: он прекрасно играл в теннис, летом вставал рано утром, в 5 утра, и вместе с женой, Галиной Павловной Жуковой, до работы часок проводил на теннисном корте. Несмотря на тяготы, им пережитые, он никогда не вспоминал их, оставался гражданином, государственником и очень переживал развал Советского Союза. Все эти переживания подорвали его здоровье, но суровые испытания не иссушили его душу, не сломили его характер, не изменили его гражданской позиции. В нашей памяти он остался удивительно талантливым, самобытным интеллигентом, просто очень добрым человеком и очень мудрым. Вечная ему память всех, знавших его в жизни.
Рабочий стаж на заводе № 37
Школу я закончил в 1947 году (семилетку, № 378 на Стромынке). В 1947—1948 годах учился в автодорожном техникуме.
2 февраля 1949 года я начал работать на заводе № 37. Здесь с 1918 года работала моя бабушка, Мишина Екатерина Павловна, а затем, в 1929—1930 годах, проходили практику мама и отец. Здесь я и проработал до 2 апреля 1998 года. Работал электромонтажником. Член ВЛКСМ с 1949-го по 1957 год. Избирался секретарём первичной комсомольской организации цеха в 1950—1951 годах, членом комитета ВЛКСМ предприятия в 1950—1951 годах.
В 1951 году, в ноябре, призван в ряды советских Вооружённых сил, в город Таллин (Таллинский полуэкипаж Военно-Морских сил СССР). Направлен в Таллинский морской разведрадиоотряд, откуда в 1952 году откомандирован в Астраханское училище шифровально-штабной службы курсантом. Через год направлен в Разведуправление Черноморского флота в город Севастополь специалистом СПС (специальной правительственной связи) в Севастопольский морской радиоразведотряд, откуда был откомандирован в город Батуми зав. пунктом СПС и заведующим секретным делопроизводством правительственной связи. Здесь прослужил до 1953 года. По просьбе матери приказом Генерального штаба Вооружённых сил СССР переведён в Сухопутные войска в связи со смертью её мужа (моего отчима).
После демобилизации вернулся на родное предприятие, где продолжил работу по монтажу и наладке первых в СССР передвижных РЛС (радиолокационных станций). Одновременно учился в школе рабочей молодёжи, окончил 10-й класс в 1957 году. Там я и познакомился со своей будущей супругой Майей Алексеевной Инцертовой, которая преподавала у нас литературу. Поженились мы в 1959 году. В 1960 году у нас родился сын Алексей.
Избирался в комитет ВЛКСМ нашего предприятия двух созывов. В 1956 году вступил в партию, где и состоял до роспуска КПСС.
С мая 1961 года по июль 1963-го работал в посольстве СССР в Лаосе. Пришлось проездом бывать в Китае, Вьетнаме, Таиланде, Индии. Везде наблюдал дикий контраст в жизненном уровне: богатство одних и нищету других, что укрепило мою убеждённость в нашей правоте и преимуществе нашего строя.
В 1965—1967 годах я окончил московский вечерний электротехнический техникум. С 1965 года работал регулировщиком (настройщиком радиолокационных приборов и аппаратуры) 6-го разряда. Работал до апреля 1998 года. Ушёл по собственному желанию, так как меня не устраивали порядки на предприятии, а изменить их я уже не мог.
За время работы занимался общественно-политической деятельностью. Избирался в партбюро первичной партийной организации (зам. секретаря, секретарь парторганизации). В 1968 году утверждён членом партийной комиссии, где и проработал 20 лет заместителем председателя и председателем. С 1974-го по 1988 год избирался членом Бюро парткома НИИДАР (Научно-исследовательского института дальней радиосвязи). За работу по созданию РЛС (радиолокационных станций) нового поколения награждён Орденом Трудовой славы (1976 год) и Ленинской юбилейной медалью (1980 год). Ветеран труда.
В апреле 1998 года ушёл с предприятия. С августа 1998 года работал преподавателем труда 12-го разряда в учебно-производственном комплексе № 60, а затем в железнодорожном колледже № 52. С 1987 года получаю пенсию. Пока жив, а что дальше — жизнь покажет.
Июль-август 2012 года
__________
1. Карпов Николай Алексеевич (1887—1945), писатель. Начинал как поэт; с 1907 года публиковал стихи и рассказы в журналах «Аполлон», «Аргус», «Всемирная панорама», «Нива», «Новая жизнь», «Новый журнал для всех», «Огонёк», «Синий журнал» и др. Автор одного из первых советских научно-фантастических романов «Лучи смерти» (1924; отд. издание 1925). Во второй половине 1920-х годов издал около тридцати небольших сборников рассказов, главным образом сатирических. Печатался в журналах «Затейник», «Крокодил», «Лапоть», «Молодая гвардия», «Огонёк», «Смехач» и др., в «Крестьянской газете», газете «Батрак». В 1938 году завершил книгу воспоминаний «В литературном болоте», посвящённую быту и нравам литературной «богемы» Петербурга в 1907—1914 годах. Воспоминания были переданы автором в Государственный Литературный музей, ныне хранятся в Российском государственном архиве литературы и искусства. Ныне опубликованы.
2. Рассказ Л. Кассиля. Позднее — «Пекины бутсы».