Да, ты что, Елена! Совсем сдурела? Как я могу продать квартиру?! Это же внукам останется! Это же память о предках! Это же…
В потёмках панельного улья, где каждый вечер зажигаются тысячи однотипных окон, словно звездные искры, в одной, особенной квартирке, царил уютный полумрак. Елена Геннадьевна, словно домашняя кошка, грациозно вытягивалась на плюшевом диване, счастливо мурлыча себе под нос что-то из репертуара Клавдии Шульженко. "Эх, хорошо-то как", – мысленно улыбалась она, разглядывая свеженькую квитанцию за жилищно-коммунальные услуги. Пятёрочка. Пыль, рядом с тем, что было раньше – копейки, тьфу! И за эти деньги она купается не в роскоши, но в уюте и спокойствии.
А когда-то в её жизни была совсем другая симфония – симфония хрустальных люстр, скрипучего паркета, звенящей тишины огромных комнат и звонкого эха в пустом коридоре. Трехкомнатная сталинка в центре города, с потолками, подпирающими небеса, помнила еще довоенные времена. Шикарные апартаменты достались ей в наследство от родителей мужа – щедрый дар за счастливые годы. Но счастье оказалось недолговечным. Муж, добрый и немного рассеянный профессор, ушел внезапно, оставив её один на один с тяжелым бременем в виде огромной квартиры и растущей тоской. Сын вырос, обзавелся семьей и, как это часто бывает, улетел из родительского гнезда, оставив лишь редкие визиты и обещания навещать почаще.
И вот, однажды, Елена Геннадьевна, глядя на своё отражение в потускневшем зеркале, с ужасом осознала – не тянет. Не тянет эту гору проблем, забот и ответственности. Уборка огромных комнат превратилась в каторгу, а счета за коммуналку высасывали последние жизненные соки. Она прозрела внезапно, как удар молнии – продать!
Тут-то и началось "веселье". Сын с невесткой, аки коршуны, набросились на неё с упреками и мольбами. "Мам, одумайся! Эта же наша квартира! Это наш родной дом! Мы потом придумаем, как её сдавать, и деньги тебе будут капать круглосуточно! Просто потерпи немного!" Их "любовь" к ней и "забота" о её будущем, как говорится, лезли из всех щелей, пропитанные приторным привкусом меркантильности. А у Елены Геннадьевны перед глазами стояли лица их детей – её внуков, одетых в поношенные вещи и питающихся одними макаронами. "Поможем", – пели они в унисон, сладко улыбаясь. "Ага, – думала Елена Геннадьевна, – как в той поговорке про волка в овечьей шкуре".
Продала. И перекрестилась, как от наваждения. Махнула рукой на их обиды и лицемерные слезы. Никто, не помогал ей, когда она, молодая вдова, вкалывала на трех работах, чтобы содержать эту самую "семейную реликвию". Сама зарабатывала, сама и распорядилась. Купила себе эту уютную однокомнатную квартирку на окраине города, с новенькими пластиковыми окнами, крошечной, но функциональной кухней и видом на тихий дворик, засаженный сиренью. И зажила,, в своё удовольствие.
В дверь раздался мелодичный звонок. На пороге, сгорбившись и осунувшись, стояла Галина, её давняя подруга, с которой они вместе ходили на курсы кройки и шитья еще в молодости. В морщинах вокруг её потухших глаз читалась усталость, глубокая, неизбывная усталость.
– Здравствуй, Галюнь! – расплылась в лучезарной улыбке Елена Геннадьевна, впуская подругу в прихожую. – Проходи, что стоишь на пороге? Чайку будешь? Или чего покрепче, чтоб снять напряжение после трудового дня?
Галина, тяжело вздохнув, скинула с плеч драповое пальто и свалилась на табуретку на кухне, словно мешок с картошкой.
– Ой, Ленка, не до чая мне сейчас. Счета за отопление пришли… За душу взяли! Пятнадцать тысяч, как с куста! При пенсии-то моей в двадцать девять… Подавиться, не встать! Как, скажи на милость, выжить в этой стране? Эти потолки под четыре метра мне уже поперек горла стоят.
– И чего ты мучаешься, Галь? – удивилась Елена Геннадьевна, пожимая плечами. – Продай свою эту… хоромину-то. Купишь себе что-нибудь поменьше, и заживёшь, как королева. Не будешь думать о коммунальных платежах и инфарктах.
Галина уставилась на неё, как на инопланетянку.
– Да ты что, Елена! Совсем сдурела? Как я могу продать квартиру?! Это же внукам останется! Это же память о предках! Это же…
Елена Геннадьевна иронично вскинула бровь.
– Память о предках? Память, говоришь? По-моему, это уже не память, а самое настоящее ярмо на шее, которое ты добровольно тащишь на себе, не жалея ни сил, ни здоровья. А как долго ты ещё собираешься так надрываться? Внукам, может, и перепадёт что-то, но тебе-то это зачем? Ты хоть по жить-то успеешь перед смертью?
Галина тяжело вздохнула и полезла в свою необъятную сумку. Извлекла оттуда огромный, полупрозрачный пакет, набитый доверху блистерами с таблетками всех цветов и размеров.
– Вот, посмотри, Ленка, во что я превратилась, – с горечью произнесла она, высыпая пригоршню разноцветных пилюль на стол. – От сердца, от давления, от щитовидки, от желудка… От всего на свете! Вчера чуть на работе кони не двинула, как давление скакануло. Скорую вызывали. А что делать-то? Работать надо. За квартиру платить надо. А внуки что? Сыты и одеты, за бабушкин счёт, конечно.
Елена Геннадьевна молча налила подруге чаю и поставила перед ней тарелку с вареньем.
– Послушай меня внимательно, Галя, – сказала она мягким, успокаивающим голосом, глядя подруге прямо в глаза. – На старости лет надо жить для себя, а не для внуков и "памяти предков". Надо радоваться каждому дню, дышать полной грудью и наслаждаться каждой мелочью. Надо, понимаешь ли, думать о своём здоровье и комфорте, а не пахать, как проклятая, ради какой-то мифической "семейной ценности". Пойми, на что лучше синица в руке, чем журавль в небе. Особенно если этот журавль клюёт тебя в самое темечко и высасывает из тебя все силы. Внуки, может, и поблагодарят тебя когда-нибудь, а может и забудут через пять минут после твоих похорон. А ты жить-то когда будешь?
Галина посмотрела на россыпь таблеток на столе, потом на уютную, светлую кухню Елены Геннадьевны, на её спокойное и умиротворенное лицо. В её глазах мелькнула искра – искра сомнения, искра надежды, искра понимания. Может быть, Елена Геннадьевна права? Может быть, стоит перестать жертвовать собой ради эфемерных целей и начать, в жить для себя?
Елена Геннадьевна ободряюще улыбнулась. Она прошла этот путь и знала, как трудно сделать этот выбор. Но, она твердо верила, что это единственный путь к достойной и счастливой старости. Она вложила теплую чашку в дрожащие руки Галины, понимая, что сейчас ей нужно время, чтобы всё обдумать и взвесить. А, за окном, словно в насмешку, медленно умирал зимний день, окрашивая небо над панельными домами в багряные и лиловые оттенки. Но даже сквозь плотные облака пробивался робкий луч солнца, даря тоненькую, хрупкую надежду на то, что всё еще может измениться к лучшему.
Всем самого хорошего дня и отличного настроения