Париж, февраль 1848 года.
В мастерской на набережной Вольтер пахло скипидаром, лаком и дорогими духами. В высоком кресле сидела женщина, чья красота уже давно стала легендой парижских салонов. Бетти де Ротшильд, супруга самого богатого человека Франции, барона Джеймса де Ротшильда, едва заметно вздохнула.
— Месье Энгр, — тихо произнесла она, стараясь не нарушить позу, — мой муж начинает терять терпение. Прошло шесть лет. Шесть лет с тех пор, как вы сделали первый набросок.
У мольберта, нахмурившись, стоял невысокий, коренастый старик с пронзительным взглядом. Это был Жан-Огюст-Доминик Энгр, лучший художник эпохи и, пожалуй, самый несносный человек в Париже. Он бросил кисть в сторону.
— Мадам, скажите барону, что у искусства свои часы, и они не сверяются с курсом акций на бирже! — рявкнул живописец. — Он может купить железные дороги, может купить виноградники Лафит, но он не может купить мое вдохновение. Я уничтожал этот холст дважды, потому что складки платья падали не так, как подобает королеве Парижа!
Бетти улыбнулась той самой легкой, загадочной улыбкой, которую Энгр пытался поймать уже который месяц. Она знала, что художник прав.
История этого портрета была битвой титанов. С одной стороны — Джеймс де Ротшильд, «Великий Барон», привыкший, что мир вращается по щелчку его пальцев. С другой — Энгр, который считал портреты низким жанром и согласился писать Бетти только потому, что был очарован её умом и грацией на одном из балов.
Дверь мастерской распахнулась. На пороге стоял сам Джеймс. Он выглядел встревоженным, что было ему несвойственно.
— Бетти, нам нужно уходить, — сказал он, даже не взглянув на художника. — На улицах строят баррикады. Студенты и рабочие снова бунтуют против Луи-Филиппа. В Пале-Рояль стреляют.
— Подождите! — Энгр поднял руку, останавливая банкира. — Свет! Посмотрите на этот свет.
Художник лихорадочно смешивал краски. Солнце, пробившееся сквозь зимние парижские тучи, упало на розовое атласное платье баронессы. Ткань, казалось, ожила, переливаясь перламутром и серебром. Лиловые банты на подоле вспыхнули.
— Месье, там революция! — воскликнул Джеймс. — Монархия падает!
— Монархии приходят и уходят, барон, — пробормотал Энгр, нанося последний, решающий мазок на изображение бархатной шляпки с белыми страусиными перьями. — А это это останется навсегда.
Бетти замерла. Она положила подбородок на руку, чуть склонив голову, — поза, выражающая абсолютное спокойствие и уверенность посреди хаоса. Жемчуг на её шее и запястьях сиял мягким, благородным светом. В этом взгляде читалась не только роскошь дома Ротшильдов, но и мудрость женщины, которая видела взлеты и падения империй.
— Готово, — выдохнул Энгр, отступая на шаг.
Джеймс подошел к холсту. Он замер. На него смотрела его жена, но не такая, какой он видел её за завтраком. Это была женщина вне времени. Аристократичная, недосягаемая, утопающая в розовом шелке на темном фоне. Герб Ротшильдов в верхнем углу казался лишь скромным дополнением к её величию.
За окном послышались крики толпы и первый звон разбитого стекла. Эпоха «Июльской монархии» рушилась. Банкиры паниковали, короли бежали.
Но в тишине мастерской, на еще сыром холсте, баронесса Бетти де Ротшильд продолжала безмятежно улыбаться, зная, что настоящее богатство — это не золото в сейфах мужа, а тот момент, когда красота побеждает время.
— Забирайте, — устало сказал Энгр. — Теперь она принадлежит вечности.
Если интересно, прошу поддержать лайком, комментарием, перепостом, и даже может быть подпиской! Не забудьте включить колокольчик с уведомлениями! Буду благодарен!