А также о резонансных проектах и городском комфорте
В Музее Москвы под кураторством Сергея Кузнецова идет фестиваль «Архитектура для людей». Weekend поговорил с ним о важности подобных проектов, способах замедлить мегаполисы и людей в них для повышения качества жизни — и о том, что достанется от нас горожанам будущего.
Беседовала Анна Черникова
Вы пригласили к участию в фестивале не только архитекторов, но и современных художников. Но все-таки они многими воспринимаются как фантазеры, а архитектура — это что-то очень конкретное. Зачем такое взаимодействие?
Во-первых, я сам тоже художник. Это для меня не какая-то отвлекающая деятельность, не хобби, но суперважная часть моей работы. Для архитектора крайне важно заниматься творчеством. Сама архитектура — вещь очень зарегулированная, завязанная на бюджеты, множество согласований, огромные команды людей. И чтобы прогрессировать в архитектуре, необходимо заниматься искусством, в котором нет никаких рамок. Иначе, на мой взгляд, мозг не развивает привычку свободно мыслить и искать решения.
Кстати, наши попытки сегодня интегрировать много искусства в архитектуру — это же все в лучших традициях еще эпохи Ренессанса, когда процветал синтез искусств. Они возводили палаццо, приглашали художников его расписать — возникал шедевр, на который люди веками ходят смотреть. И поток не прерывается.
Вот мы хотим делать произведения такого качества. И в масштабе нашей выставки подобный пример взаимодействия людей, одна часть которых пришла к творчеству со стороны архитектуры, а другая часть — со стороны изобразительного искусства,— это прямо то, что нужно. Думаю, будем практиковать подобное и дальше в наших выставочных проектах.
Мы вообще в Москве стараемся обязательно звать художников, как только возникает возможность интегрировать их в проекты. Я считаю, что это сразу добавляет проектам качества. Да и сам процесс взаимодействия, общения за одним столом архитектора и художника — для обоих бесценный опыт. Так что фестивальный подход — это как отражение в миниатюре того, что мы хотим делать вообще в Москве.
Застройщики в столице сейчас, действительно, все чаще привлекают современных художников, но в основном на последней стадии — при оформлении.
Да, движение постепенное. Но идеи такого взаимодействия занимают застройщиков все больше. И интересуют их уже не только мастера стрит-арта, но и авторы монументальной живописи, мозаики. А мы стараемся быть в авангарде и во многом возрождать традицию. Ведь максимально широко подобное взаимодействие практиковалось лет сто назад, в 1920–1930-е. И до этого — модернизм изобиловал подобными примерами. Ну а дальше был провал, традиция прервалась. Хотя пауза была не такая уж большая, если присмотреться. И попытки чего-то подобного и в более позднее время предпринимались. Множество примеров тому можно было видеть на недавней выставке «Высоко под землей» — про столичное метро. Она тоже шла в Музее Москвы.
Там были показаны примеры применения в оформлении новых станций разных художественных промыслов — стекла, витражей, причудливого света. Мы постоянно и напряженно вместе с нашей Академией художеств ищем тех, кто умеет делать что-то подобное и с кем можно взаимодействовать в промышленных масштабах: контактируем с художниками, смотрим их мастерские. Так что дальше этого будет только больше, это устойчивый тренд.
В качестве темы фестиваля «Архитектура для людей» вы в этом году задали смену ритма для жителей мегаполиса в поисках подзарядки. И почему-то почти все участники пошли в сторону замедления этого ритма. Вас как человека активного и, например, практикующего для подзарядки бег, причем на длинные дистанции, это не удивило?
Бег — это тоже замедление. Пока я бегаю, я не делаю дела — не отвечаю на звонки и сообщения. Так что это тоже снижение внутреннего трафика.
Меня тут впечатлило, что почти все участники пошли в сторону замедления, а не физической активности. Более того, предлагают сидеть, лежать. Это какой-то современный тренд? Я недавно видела исследование, что молодежь очень много времени проводит в кровати — не спит, а работает в ней, ест, живет…
Кстати, у меня есть ребенок-студент, который существует именно так. У него там обязательно и еда, и вещи какие-то, и ноутбук. И посреди всего этого он спит. Так что, похоже, это типовой случай и исследование не врет.
Но мне кажется, что тут важна сама идея замедления и смены ритма. Хотя я не против именно такой формы замедления. Сейчас благодаря популярным ребятам, которые называют себя «коучами», их подкастам, книгам постоянно слышны разговоры про эффективность, про то, как больше успевать. А на мой взгляд, это все жуткая архаика. Зачем все эти высокие технологии и искусственные интеллекты, интернет и роботы, если человек по-прежнему или даже еще в большей степени как загнанная лошадь?
Эффективность человека не в том, сколько калорий физически он может сжечь на работе или сколько взмахов лопатой он успевает сделать. Такие критерии уже довольно давно по большей части в прошлом. Эффективность человека в том, насколько интересные и креативные идеи он рождает. А для этого, конечно, нужно и поваляться, и помедитировать.
Есть книга архитектора Кристофера Александера, в которой полно исследований про практическую сторону архитектуры. И там, например, утверждается, что самое важное место в университетском кампусе — это кафе. Потому что большинство важных разговоров на научные темы и даже открытий случается именно там, а не в аудиториях. Люди там расслабленно общаются — и двигают вперед науку.
То есть мы совсем не предлагаем ничего не делать и валяться. Речь о другом: чтобы быть эффективными, современными, классными, преуспевающими, надо обязательно менять ритм и заниматься разным — в том числе валяться тоже. И бегать. И ходить на фестивали. Но точно не сидеть на работе с утра до поздней ночи и тащить в такой график толпу людей — это 100%.
Это же известная вещь. Господь сказал Адаму, съевшему запретный плод: будешь добывать себе хлеб в наказание. А Христос в Новом Завете говорил: взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их (Евангелие от Матфея 6:26.— Прим. ред.).
Я сторонник точки зрения, что эту практику можно мультиплицировать и призываю людей просто подумать о том, что в мегаполисе можно быть эффективным, успешным и при этом успевать проживать нормальную и наполненную жизнь, чтобы все у вас было прекрасно.
На фестивале есть проект Александра Бродского с мегавысоткой, которой он предлагает накрыть «Сити». Вы ведь тоже сторонник высотного строительства в Москве. Что вы отвечаете противникам? Защитникам открытого горизонта? Это же как спор любителей кошек и владельцев собак?
Бродский, мне кажется, своим проектом высказался на тему архитектуры будущего и вечности. Это же очень частый вопрос — люди интересуются, какой окажется архитектура будущего. И не только архитектура. Я тут говорю про будущее через 50 или 100 лет, до которого большинство из нас, может, и не доживут, но которое есть смысл обсуждать. Потому что какие там дальше катаклизмы случатся, нам неведомо.
А вот про обозримое будущее мы можем точно сказать, что модели машин и телефонов будут другими, одежда поменяется. Тут нет сомнений. И архитектура будет другой. Но высоткам там, в этом будущем, точно найдется место. Мы в этом не сомневаемся. Даже несмотря на то, что процесс обновления и устаревания всего, что делается, постоянно ускоряется, все становится более одноразовым.
Современная градостроительная наука говорит, что плотный город — это хорошо, потому что это эффективно с точки зрения использования земли, устройства инженерных коммуникаций, транспортного обеспечения. Конечно, это не значит, что весь город должен быть покрыт высотками. Концентрация этой плотности в тех или иных местах от многого зависит. Но спор тут точно в иной плоскости, чем у любителей кошек или собак.
Кстати, если посмотреть на устройство американских мегаполисов — я не был во всех, так что говорю о том, что видел,— но тот же Хьюстон или Лос-Анджелес, в них очевиден перекос. Есть сити, а дальше сотни квадратных километров одноэтажных домов. И в этих районах очень плохо с любой инфраструктурной связанностью. Кино их романтизировало, но вообще-то это большая проблема.
А в плотном мегаполисе можно пешком в школу ходить — и это большое преимущество. В российской практике, кстати, подобные перекосы практически отсутствуют. Конечно, я тут не говорю про сельскую местность. Но в границах Москвы у нас необходимости в школьных автобусах точно нет. Так что сильно подозреваю, что теория про плотный город верная. И альтернативы пока нет.
Если говорить о перспективе, то предположу, что с развитием технологий необходимость куда-то ехать в целом трансформируется во что-то иное. Уже сегодня технологии позволяют перемещаться меньше. Хотя люди все же продолжают собираться группками, чтобы что-то делать. Так что с полной уверенность предсказывать что-то нельзя.
Ок, нужен плотный город. Но быстрый ли это город? Строятся магистрали, развязки. А в то же время есть мнение, что машина не должна ехать быстро и по центру, город не должен спешить, наземные пешеходные переходы лучше подземных, потому что замедляют потоки транспорта…
Все верно, хайвеи с большей вероятностью встают в пробки. И место им в отдалении от центра. Вообще правильно отваживать людей от использования частных автомобилей в городе. И правильно замедлять в нем трафик сужением улиц, переходами для пешеходов на уровне тротуара. Это делается для безопасности, для общего комфорта жителей.
Помню, в начале 2000-х, когда я часто по работе оказывался в Германии, меня удивило, что в Москве существовали ограничения скорости 60 и 40 км/час, а там в больших городах — 50 и 30. И двигаться по улицам было удобно. Понятно, что случались заторы, но не гигантские. Еще не было каршеринга и самокатов, но уже был развит общественный транспорт, метро, велосипеды. То есть с этой точки зрения в городе было комфортно, а частный транспорт, личные автомобили уже тогда у них были не очень популярны, зато активно использовались такси.
Сейчас я чувствую у нас что-то подобное. Я довольно регулярно пользуюсь метро. Наверное, я не попадаю на самые загруженные направления и в час пик. Но частота поездок у меня довольно высокая — и я ни разу не сталкивался с более или менее серьезной проблемой невозможности добраться куда-то. И есть выбор. Впрочем, жалоб на пробки по городу тоже, кажется, стало сильно меньше — это мое ощущение.
Любимые места в Москве у вас есть?
Они в основном связаны с работой, с проектами. Пока создаешь очередной проект, привыкаешь к району, в котором работаешь. И уже думаешь про него, что классный, место начинает нравиться. У меня так было с Бауманкой, когда я проектировал ее кампус.
Хотя есть места, где я рос,— Рязанский проспект, Кузьминки, Кусково. Я сейчас там бываю очень редко, но, когда оказываюсь, просыпается ностальгия. Так ведь со всем, что мы любим с детства.
Где сейчас сконцентрированы ваши интересы?
Районов сразу несколько. От Оne в «Сити» многого ожидаю. Хочется, чтобы со Склифом все хорошо получилось. В Коммунарке у нас сразу несколько новых больших проектов — меня очень волнует, что там и как выйдет. В метро сейчас я делаю пару станций как автор, а подземные проекты — это вообще другое измерение.
Вы уже 14-й год в должности главного архитектора Москвы. Наверняка в начале пути у вас был список из множества пунктов, что делать в первую очередь. Он корректировался? Или полностью поменялся, потому что все оказалось не то и не так? Либо вы четко ему следуете?
Я постепенно понял, что все задуманное правильно. То есть я так сразу думал — и потом только укреплялся в своем представлении. Так что, да, был первоначальный план, я его хорошо помню и двигаюсь по нему. Важно, что мои планы — это в основном решения задач, которые передо мной поставил Сергей Семенович.
Помню, например, как в самом начале, в 2012-м, проработав примерно месяц, я собрал первое совещание про то, что нужно постепенно отказываться от типовой застройки советского образца в пользу массовой архитектуры принципиально иного качества. Последовала колоссальная негативная реакция — от застройщиков, которых мы тогда созвали, от представителей строительных комбинатов, от архитекторов. Страсти кипели. Меня с командой обвиняли в том, что мы хотим убить домостроительные комбинаты, уничтожить промышленное проектирование, лишить кучу людей рабочих мест. Но ведь все сейчас работают. А строят совершенно иначе — и невозможно угадать, что эти дома сделаны на тех же комбинатах.
Вообще специалистов в области архитектуры было на тот момент очень мало. А ведь чтобы вообще говорить об архитектуре, что-то разбирать, обсуждать, критиковать, нужны те, кто в этом понимает, кто способен рисовать, придумывать. А порой поначалу даже не получалось провести какой-то конкурс на пять–шесть бюро, чтобы родились яркие идеи: не было выбора, конкуренция отсутствовала.
Потому мы и пошли по пути организации разнообразных фестивалей, архитектурных конкурсов. Чтобы привлечь внимание, повысить интерес к теме, получить поддержку и властей, и общества. И это дало шанс развиваться десяткам новых бюро.
И какая в них молодежь? Вообще вы довольны подрастающей сменой?
Это может прозвучать самонадеянно, но мне кажется, что все наши усилия в сумме — и про синтез искусств, и про вхождение модных классных ребят из числа художников в архитектуру,— пробуждают, подогревают интерес молодых людей. Уже есть модные архитекторы, модные постройки, про них выходит много публикаций. Появляется резонансное современное искусство — вроде «Ангела» от Евгения Желвакова на Белорусской.
И мы точно знаем, что конкурс на поступление в Московский архитектурный институт растет. И это правильно и нормально. Потому что архитектура — наша главная материальная ценность и тот культурный слой, который мы создаем и можем передать потомкам для пользования. Причем неизбежного пользования. Можно не слушать музыку, то есть не пользоваться наушниками, не смотреть кино, то есть жить без телевизора. Но нельзя вовсе обойтись без архитектуры.
В Telegram каждый день Weekend. А у вас еще нет? Присоединяйтесь!