2 .Часть вторая.
Иногда память — это не линейная дорога, а старый комод с выдвижными ящиками. Один заклинило намертво, другой выскакивает от легкого прикосновения, и из него сыплется пыль былого. Мой ящик с той порой открывается со скрипом, — говорила Влада, а её голос в трубке казался тонким, как паутина, — но я обязана его потянуть. Чтобы помнили. Чтобы знали, как рушится мир, когда «свои» вдруг становятся самыми страшными чужими.
После той истории с Виктором мне казалось, что хоть какая-то стена между мной и миром появилась. Я ошиблась. Кошмар просто научился стучаться в дверь тем стуком, который я никогда бы не стала опасаться.
Это была компания самых близких, дворовых ребят. Среди них был один мальчик, тихий, болезненный. Мы звали его «тютя-матютя». У него было больное сердце, и, как потом выяснилось, он был в меня тихо влюблён. Но в тот день, в подвале, его не было. И это важно.
Нас заманил туда именинник. Предлог был дурацкий — посмотреть на «клёвое место». Я шла, ничего не подозревая, потому что это был СВОЙ человек. С ним мы выросли.
В подвале пахло сыростью и пылью. Сначала он просто шутил, а потом его шутки стали липкими, а руки тяжёлыми. Я отшучивалась, пыталась вывернуться, говорила «перестань, не смешно». Но он не останавливался. Он начал приставать по-настоящему, грубо. А потом, когда я попыталась вырваться к двери, он свистнул. И из темноты, из-за старых ящиков, вышел второй. Оказалось, они спланировали это. Заранее. Меня, свою же, дворовую.
Я поняла это в тот миг, когда увидел их взгляды. Это не было спонтанной жестокостью. Это была охота. И добычей была я.
Двое против одной. В грязном подвале. Свои против своей. Я кричала, но мой крик глушили эти стены и их смех. Они всё сделали. Оба. И это второе падение в ад было страшнее первого, потому что рухнула последняя опора — доверие к тем, кого считала семьёй.
Я не знаю, как выбралась. Помню только, что шла, а внутри была пустота, холоднее, чем в том подвале.
А наутро — милиция. Стук в дверь, испуганные глаза матери: «Влада, что случилось? Что они от тебя хотят?». Я не могла вымолвить ни слова. Я просто смотрела в пол, а они спрашивали про того самого «тютю-матютю», больного мальчика.
Оказалось, когда он узнал, что случилось, и узнал, кто это сделал, он взял нож, нашёл одного из них и пырнул в печень. Почти насмерть. Его, хрупкого, с больным сердцем, затопила такая ярость, о которой никто не подозревал. Это была его месть за меня. И теперь его судьба висела на волоске, а следователи пытались понять мотив.
Я молчала. Как я могла рассказать им, а главное — матери, ЧТО именно произошло в том подвале? Как вымолвить эти слова? Я молчала, предавая его второй раз. Из страха, из стыда, из леденящего ужаса.
И снова единственным человеком, кто что-то понял без слов и попытался действовать, был Виктор. Он не просто заступился — он стал той единственной силой в моей жизни, которая не была равнодушной или подлой. Когда все — и свои, и чужие — либо причиняли боль, либо отворачивались, он один шагнул вперёд. Он был чужим по крови, но своим по человеческому поступку. И эту помощь, эту попытку защиты, я пронесла через все годы как самую большую ценность. Единственный лучик в кромешной тьме.
А те, настоящие «свои»... Они разбрелись. Живут. Наверное, забыли. Но я помню цену этого слова. Помню, как «свои» становятся палачами, а спасение приходит от «чужого». И эта память — моя незаживающая рана и моё самое горькое знание. Навеки.
Она снова замолчала. А я представляла ту девочку, которая не могла ничего сказать следователям, глядя в испуганное лицо матери. И того другого мальчика, с ножом и больным сердцем, чью жизнь искалечила не его ярость, а подлость других. И Виктора, который, как скала, возникал на её пути каждый раз, когда мир обрушивался. История не о насилии. Она о предательстве и о единственной руке, протянутой из темноты.
Воспоминания.:
Света, я не могу молчать. Только ты меня не осуждай, и давай это останется между нами. Хотя нет… Сама Влада сказала: «Света, ты должна это написать». Так что пишу. Руки дрожат, честно.
Она самая — невероятная, какой-то неземной красоты девушка. Золотые кудряшки до плеч, фигурка – загляденье, улыбка… ангельская. Такой её все знают. А я вчера узнала, что стоит за этой улыбкой. И это не история «несчастной любви». Это что-то из фильмов ужасов, в которые не веришь, пока они не коснутся твоего близкого человека.
Мы разговаривали с ней новогодней ночью и она вдруг, очень тихо, сказала: «Свет, а ведь на меня когда-то охотились. Как на зверя». И пошло-поехало. Такое, от чего кровь стынет.
Она уехала , спасаясь от гонений. От людей, которые буквально тыкали в неё пальцем, называли чужой. Но погоня не закончилась. ОНА ПЕРЕЕХАЛА. Они НАШЛИ. И начался ад, тихий и липкий.
Представьте: вы в своей квартире. Но вы не можете включить свет. Никогда. Потому что щель под дверью выдаст, что вы дома. Вы сидите в полной, ГУСТОЙ темноте, прислушиваясь к каждому шороху в подъезде. Каждый скрип — удар в сердце.
А чтобы просто попасть в свой дом, вам нужен сообщник. Я представляю эту картину: Влада стоит в кустах в двухстах метрах от своего подъезда. Звонит подруге. Та, как шпион, заходит, проверяет этажи, смотрит в глазки других квартир — нет ли чужих? И если чисто — сигнал: «Заходи». И она, крадучись, вжимаясь в стены, пробирается к своей же двери. К двери, которую они… они обоссывали. Каждый раз. Специально. Чтобы запах стоял неделями. Чтобы её ненавидели соседи. И соседка, милая женщина, действительно её возненавидела. Кто ж вытерпит эту вонь? Влада говорит: «Я её понимаю». Её саму ненавидеть начинали за те муки, которые ей причиняли.
Это был не просто буллинг. Это была система. Цель — сломать, уничтожить, стереть.
А потом она сказала фразу, после которой у меня волосы зашевелились. Её ПРОИГРАЛИ В КАРТЫ. На зоне. Слышите? ЧЕЛОВЕКА. Её судьбу, её тело, её жизнь — раздали как карточный долг. И «выигравший», когда вышел, приехал за «своим». За живым трофеем. Она стала вещью, ставкой в игре, даже не зная правил. «Я по чьей-то воле стала блядью, сама того не желая», — сказала она так просто, что стало ещё страшнее. И даже её отец… её папа… поверил в это. Назвал её этим словом. Теперь вы понимаете, почему она не верит ни одному мужчине? Для неё интерес в глазах — это не комплимент, это прицел.
И тут я вспомнила тот жуткий случай, который меня тогда смутил . Мы ехали с Дня Рождения моей племянницы. Были в прекрасном настроении. Мой приятель пригласил на свою яхту, компания — золото, интеллигентные, весёлые ребята. Я подумала: вот, познакомлю Владу с кем-нибудь, пусть жизнь налаживается. Мы заехали в магазин, оставили её в машине, буквально на пять минут.
Вернулись — её нет. Сердце упало. Ищем. Она стоит за углом дома, в тени, прижавшись к стене. Бледная, как полотно. Глаза — огромные, полные абсолютного, животного ужаса. «Я не поеду. Извините. Я не могу», — и она просто сбежала, растворилась в сумерках. Я тогда обиделась! Думала, она меня унизила перед друзьями. Какая же я была слепая, эгоистичная дура!
Она не сбегала от людей. Она бежала от самой возможности счастья. Потому что в её вселенной за каждым добрым жестом, за каждой улыбкой прячется крюк, капкан, расплата. Её нервная система, её инстинкты изуродованы настолько, что нормальная, добрая жизнь — это самый страшный триггер. Это непривычно. Это подозрительно. От этого хочется спрятаться в свою знакомую, хоть и ужасную, темноту.
Владушка… Милая, невероятно красивая девочка. Внутри у неё — выжженная земля, тотальная тревога и вечная оборона. Мы, находящиеся рядом, часто не видим этого. Мы видим странность, резкость, нелогичный отказ. И осуждаем. А нужно просто остановиться и спросить себя: «Какую войну этот человек пережил, что даже мирный жест он воспринимает как угрозу?»
Её история — это не «просто страшно». Это леденящий душу памятник тому, как можно сломать душу, не оставив на теле ни единого синяка. И её красота — это теперь её трагедия. Потому что это маска, за которой никто не ищет боли.
Я пишу это, потому что обещала. И потому что хочу, чтобы мы все были чуть добрее. Чуть внимательнее. Ведь мы никогда не знаем, какие демоны шепчут за спиной у той самой красивой девушки с идеальными кудряшками.
Svetilina:
Истории, которые рассказала Влада, повисают в воздухе тяжёлым, липким дымом. Их невозможно просто «выслушать» — их приходится проживать вместе с ней, и после в горле стоит ком, а по коже бегут мурашки. Каждая из них — как шрам на картине прекрасного мира, резкое напоминание о том, что красота, искренность, внутренний свет — это не просто дар. Это мишень.
Одна из таких историй случилась на свадьбе. Должен был быть праздник: смех, тосты, хрустальный перезвон бокалов. Две соседние квартиры, соединённые общим балконом, гудели голосами. В одной — жених и его люди, в другой — невеста, кружева, цветы. Влада, сияющая в своём нарядном платье, зашла в квартиру жениха, чтобы поправить макияж. Идиллический фасад лопнул в одно мгновение.
Тишина в прихожей была громче любой музыки. А из полуоткрытой двери в комнату доносилось тяжёлое, злое шипение и сдавленный, полный унижения плач. Она заглянула — и время остановилось. Жених, этот красавец в отглаженном костюме, прижал к стене их общую знакомую. Его пальцы впивались в её плечи, лицо, обычно улыбчивое, было искажено животной, тупой страстью. В глазах девушки — чистый, леденящий кровь ужас.
У Влады не было времени думать. Тело среагировало раньше разума. Резкий шаг вперёд, холодный, режущий воздух голос: «Отстань от неё. Немедленно». Её появление было как удар током. Девушка выскользнула из ослабевшей хватки и исчезла за дверью, а ярость, направленная на неё, теперь обрушилась на Владу целиком. В глазах мужчины что-то щёлкнуло. Идиллия окончательно рассыпалась, обнажив голую, уродливую суть.
«А ты кто такая, чтобы указывать?» — его голос стал тихим и скользким, как лезвие. Он не спорил. Он напал. Сильные, цепкие руки, пропахшие алкоглем и потом, заволокли её в ванную. Дверь захлопнулась. Керамическая плитка, холодная и безжалостная, стала свидетелем. Он вымещал на ней свою злобу за сорванную «добычу», за уязвлённое самолюбие. Он хрипел что-то невнятное, его дыхание обжигало лицо.
Она сопротивлялась отчаянно, как зверёк в капкане, царапая, кусаясь, но разница в силе была чудовищной. Тогда он, взбешённый её волей, схватил за волосы и со всей дури ударил её головой о чугунный ребристый бок батареи. Мир взорвался ослепительной вспышкой боли, звоном в ушах. А потом его пальцы сомкнулись на её горле, перекрывая воздух, свет, надежду. Всё поплыло, потемнело. Она скользнула на пол, на холодный кафель, теряя сознание.
И тут, как спасительница, возникла его мать. Женщина, наверное, слышала шум, увидела безумие в глазах сына. Она бросилась между ними, пытаясь обнять его, удержать, уговорить. «Сынок, одумайся! Что ты творишь?!» Но разъярённый зверь в человеческом облике не видел родного лица. Он был в трансе насилия. И, не раздумывая, отшвырнул её в сторону. Тяжёлый удар, женский стон, тело, безвольно сползающее у двери.
Этот момент шока, этот микропромежуток, когда его внимание переключилось, спас Владу. Остатками сил она рванулась к двери, выскочила в коридор, потом на площадку, в лифт. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди, виск пульсировал дикой болью, а на шее уже проступали сине-багровые следы пальцев. Она бежала, не оглядываясь, оставив за спиной тот ад, ту «квартиру жениха», которая превратилась в логово монстра.
Такие истории Влада рассказывает не для жалости. В них сквозит горькое, выстраданное знание. Она — красива. Не просто симпатична, а именно красива — той редкой, внутренней красотой, которая светится изнутри добротой, искренностью и силой. И именно это становится её проклятием. Потому что мир полон тех, кто, видя это сияние, чувствует собственную ущербность, свою внутреннюю грязь и пустоту. Ими овладевает не желание любоваться, а неконтролируемая, ядовитая потребность — испачкать.
Каждый такой человек видит в чистоте и красоте немой укор. И чтобы заглушить этот голос совести, он хочет плюнуть в это светлое лицо, извалять в той грязи, которой полон сам. Осквернить. Унизить. Доказать, что ничего святого нет, что всё прекрасное — лживо, а под тонкой кожей мироздания течёт такая же грязь.
Хочется сделать сделать отступление. Мне не очень хорошо. Температура, ломота в теле, и в этой лихорадочной слабости мир будто стирает свои границы. Я лежу, укутавшись в плед, и в полутьме комнаты мерцает экран телевизора. Я не смотрю — я просто впускаю в себя его голубоватый свет, его звуки. И прямо сейчас, сквозь жар и озноб, до меня доносится сюжет. О девушке. Её изнасиловали. А потом… потом её поместили в психиатрическую больницу.
Я не знаю, совпадение это или нет. Но у меня перехватывает дыхание. Потому что это — знак. Точный, неумолимый и леденящий. Будто сама вселенная, видя моё состояние, открывает дверь в тот самый уголок памяти, куда я боюсь заглядывать.
И я понимаю: об этом я напишу позже. Не сейчас, мне не хватит сил. Но я даю себе слово. Потому что я была там. Не в той самой страшной точке, не в момент падения, но я стала свидетелем всего, что было после. Непосредственным, беспомощным, пригвождённым ужасом свидетелем.
Это разворачивалось на моих глазах — не сам акт насилия, а его долгое, мучительное эхо. Эхо, которое раскалывает жизни, калечит души и превращает обычную квартиру по соседству в филиал ада. Я видела пустые глаза. Слышала шёпоты за стенами, которые были громче криков. Я чувствовала запах страха, въевшийся в штукатурку.
Моё нынешнее состояние — эта слабость, эта разобранность — возможно, и нужно для этого. Чтобы не было сил на сопротивление, на привычные барьеры. Чтобы память, острая и беспощадная, как скальпель, сделала свою работу. Чтобы я дописала это до конца.
А дальше будут и другие истории. Такого же плана. Потому что ужас, о котором я молчала, не одинок. Он живёт рядом, за тонкой стеной. И его зовут — моя бывшая соседка.
Но об этом позже. Сейчас я просто смотрю на экран, где плачет чужая актриса, изображая чужую боль. А моя — настоящая, тихая и всё ещё живая — ждёт своего часа в темноте.
Svetilina:
Спустя много лет судьба, всегда имеющая извращённое чувство юмора, подкинула ей последнюю встречу. Не на скамейке у парка, не в толпе мегаполиса — а на пороге её родительского дома, в разгар шумного семейного праздника, где пахло пирогами и детским смехом.
Когда позвонили в дверь, она открыла, улыбка ещё не сбежала с её лица. И обомлела. Перед ней стоял он её первый насильник...
Стоял не человек, а его тень. Его карикатура. Тот самый первый, чьё красивое, надменное лицо навсегда врезалось в память вместе с болью и унижением. Когда-то за ним бегали поклонницы, а теперь… Теперь это был немощный, ссохшийся старик в грязной одежде, хотя лет ему было не так много. Желтушная, будто восковая кожа, обтянувшая череп. Глаза мутные, безжизненные, в них не читалось ни мысли, ни осознания — только тупое, животное существование. От него несло смесью дешёвого перегара, клея, немытого тела и больной печени — той самой, которую он, видимо, добил ножевым ранением того самого Тюти- Матюти в разборках, клеем, водкой и всей той гадостью, что заменяет таким людям жизнь. Он протянул ей смятую купюру дрожащей, с нечистыми ногтями рукой.(самогоном торговали соседи снизу).
Она сразу не поняла. Механически произнесла: «Здесь алкоголь не продают». А потом, сквозь шок, спросила, едва узнав свой голос: «Ты… меня узнал?»
Он тупо уставился на неё, потом медленно, как испорченный механизм, покачал головой. «Нет».
«Я — Влада», — сказала она тихо, и в тишине прихожей эти два слова прозвучали как приговор.
Что-то дрогнуло в его помутневшем взгляде. Не раскаяние, нет. Скорее, примитивный, животный страх и смутное воспоминание о той боли, которую он причинил, и которая, как бумеранг, вернулась к нему сторицей. Он понурил голову, стал бормотать, сбивчиво и жалко: «Прости… Прости меня… Я тогда… я ничего не мог с собой поделать. Сорвался. Не владел собой».
Он сломал ей жизнь в тот злополучный вечер. И заплатил за это, кажется, всем: здоровьем, будущим, человеческим обликом. На сегодняшний день ни одного из её обидчиков нет в живых. Они ушли рано и страшно, как будто проклятие, которое они посеяли, сожрало их изнутри.
Но достаточно ли этого?
Её жизнь, сломленная в самом начале, так и не выпрямилась. Страх, как холодный камень, навсегда лёг в основание души. Её сердце, которое должно было биться в унисон с другим, любить, доверять, раскрываться в материнстве, стало сколоченным, осторожным механизмом, который лишь бьётся, давая жизнь, но не давая счастья. Она так и не смогла создать семью. Не смогла позволить себе любить мужчину без оглядки, без леденящего душу вопроса: «А что, если…?». Не смогла родить детей — мысль о том, чтобы привести в этот мир новую, хрупкую жизнь, казалась ей непосильным риском, формой безумия.
Но душа её, искалеченная, но не очерствевшая, не смогла жить совсем без любви. Человек не может. И тогда всю нерастраченную, всю ту огромную, материнскую, нежную любовь, что копилась в ней годами, она отдала тем, кто никогда не предаст, не ударит, не изувечит душу. Собакам.
На протяжении всей её жизни рядом с ней были они — пушистые, верные, с горящими от восторга глазами. Их радостный визг, когда она переступала порог, был самым искренним гимном. Их тёплые тела, доверчиво прижатые к боку, грели её холодные ночи. В их преданности, не требующей сложных объяснений, она находила то самое простое, чистое чувство, которого была лишена в мире людей. Она сублимировала в заботе о них всю свою нежность, становясь для кого-то целой вселенной, самым важным существом на свете. Это спасало. Это давало силы дышать.
И вот она стоит на пороге, глядя на это жалкое подобие человека, когда-то отнявшее у неё всё. И размышляет не о мести — она выше этого. Она размышляет о странной, страшной математике судьбы.
Одного вечера, одного чудовищного поступка, одной вспышки животной ярости достаточно, чтобы сломать не одну, а две жизни. Его — напрямую, через распад и самоуничтожение. Её — через тихое, ежедневное заточение в клетку собственных страхов. Он наказан видимо, материально, физически.
Она наказана невидимо, но куда более жестоко — украденным будущим, украденной способностью к простому человеческому счастью.
И возникает самый мучительный вопрос: можно ли это простить? И что значит — простить? Это не значит забыть. Это не значит оправдать. Возможно, это значит просто перестать носить его в себе как открытую рану. Но как вынуть осколок, который сросся с плотью? Как изменить прошлое, которое навсегда стало фундаментом её настоящего? Неизвестно.
Люди, причинившие такую боль, никогда не будут счастливы по-настоящему. Грязь, которую они раскидывают вокруг, не исчезает. Она, как бумеранг, летит обратно, прилипает к ним, въедается в кожу, отравляет кровь. Они могут не осознавать связи, но она есть. Они сеют ветер и пожинают бурю в виде пустоты, болезней и своего собственного, окончательного падения — как этот жалкий, желтушный человек у её порога.
Но справедливо ли это для их жертв? Нет. Потому что даже видя палача поверженным, она не получила назад свою жизнь. Его расплата не стала её исцелением. Она лишь поставила жирную, горькую точку.
История Влады заканчивается не хэппи-эндом, а тихим, щемящим осознанием. Осознанием цены чужой жестокости. Осознанием того, как хрупка человеческая судьба. И осознанием мужества, которое заключается не в том, чтобы победить, а в том, чтобы, будучи сломанным, всё равно найти в себе силы любить — пусть даже только тихий восторг в глазах собаки, встречающей тебя у двери. Это не полноценная жизнь. Но это — достойное выживание. И её доброта, отданная тем, кто в ней не нуждается, — это её тихая, личная победа над той самой грязью, что когда-то пыталась её поглотить.#СломаннаяЖизнь
#НевидимыеШрамы
#УкраденноеБудущее
#ТравмаНавсегда
#ЦенаЖестокости
#ЭхоНасилия
#СломанныеКрылья