Я помню тот ноябрь. Мне было тринадцать, Алле — пятнадцать. Мама уехала «на пару недель», оставив нас с бабушкой, которая плохо ходила и видела. Через месяц пришёл первый денежный перевод. Без письма, без объяснений. Просто деньги. Их едва хватало на коммуналку, крупы и самое дешёвое растительное масло.
Алла тогда плакала каждую ночь. Думала, я сплю и не слышу. А я лежала, смотрела в потолок и считала её всхлипы. Она ненавидела эти переводы. Швыряла квитанции на стол и говорила сквозь зубы: «Откупается». Я молчала. Мне было страшно. Бабушка ничего не могла поделать с этим, лишь украдкой вытирала слезы.
Мы выжили. Как-то научились экономить, распределять, выкручиваться. Алла устроилась мыть полы в подъездах, я собирала бутылки во дворах, пока никто из одноклассников не видел. Бабушку мы старались не нагружать нашими проблемами. Мама так и не вернулась. Нет, не умерла, просто жила своей жизнью где-то там.
Помню, как однажды зимой у нас отключили свет за неуплату. Три дня мы жили при свечах, грели воду в кастрюле на газовой плите, делали уроки, пока не стемнело. Бабушка тогда продала мамины золотые серёжки — единственное, что осталось от неё в квартире. Вырученных денег хватило, чтобы погасить долг и купить нам обеим зимние сапоги. Мои старые протекали насквозь, я ходила в школу с пакетами на ногах. В ту ночь Алла плакала особенно долго. А утром посмотрела на меня красными глазами и сказала: «Я не знаю, кем надо быть, чтобы так поступить со своими детьми».
Прошло много лет. Мы обе выросли, выучились, устроились. У Аллы родилась Василиса . Я была на седьмом небе от счастья, когда впервые взяла её на руки. Крошечная, сморщенная, с тёмным пушком на голове. Моя племянница.
Первые годы Алла была хорошей матерью. Правда, хорошей. Я видела, как она читает Василисе книжки на ночь, как плетёт ей колосок перед садиком, как шьёт костюм снежинки на утренник — кривовато, но с такой любовью. Когда Василисе было шесть, она тяжело заболела пневмонией, и Алла две недели не отходила от её кровати, спала в кресле, кормила с ложечки. Я тогда думала — вот оно, вот доказательство, что травма не передаётся по наследству, что можно вырваться из порочного круга. Я гордилась сестрой. Господи, как же я ей гордилась.
Я думала, Алла будет другой матерью. Ведь она знала, каково это — быть брошенной. Она же плакала ночами. Она же ненавидела эти переводы.
Две недели назад мне позвонила Василиса. Голос был такой, что я сначала не узнала — тихий, надломленный.
— Тётя Настя, можно я к тебе приеду?
— Конечно, можно. Что случилось?
Пауза. Потом — сдавленное:
— Мама меня выселила.
Я подумала, что ослышалась. Потом решила, что это подростковая драма, преувеличение, ссора из-за немытой посуды. Но когда Василиса приехала и рассказала всё, мне стало плохо. Физически плохо — затошнило, заломило виски.
Алла сняла ей комнату у какой-то полубезумной старухи. Там воняет кошачьей мочой так, что режет глаза. Там плесень в ванной, там тараканы, там бабка, которая разговаривает сама с собой по ночам и прячет хлеб под подушку. Василисе семнадцать. Она учится в одиннадцатом классе. Ей скоро сдавать экзамены.
На следующий день я поехала посмотреть эту комнату сама. Хрущёвка на окраине, обшарпанный подъезд, запах — ещё с лестничной клетки. Бабка открыла дверь в засаленном халате, из-за её ног выскочили сразу три кошки. В квартире их оказалось одиннадцать.
Комната Василисы — восемь квадратных метров, продавленный диван, тумбочка с отломанной дверцей. На подоконнике — кошачий лоток. «Это Мурзиков, он только сюда ходит», — объяснила бабка и улыбнулась беззубым ртом. Я представила, как моя племянница засыпает под этот запах, под бормотание из-за стены, под мяуканье и шорохи — и еле сдержалась, чтобы не разрыдаться прямо там.
— Мама сказала, это для моего блага, — прошептала Василиса. — Чтобы я научилась жить сама.
У неё дрожал голос. У меня сводило скулы.
Я позвонила Алле в тот же вечер. Пыталась говорить спокойно, рассудительно, хотя внутри всё клокотало.
— Алла, ты понимаешь, что делаешь?
— Прекрасно понимаю. — Голос у неё был холодный, деловитый. — Ей пора взрослеть. Мы в её возрасте уже сами себя обеспечивали.
— Мы не сами себя обеспечивали! Мы выживали, потому что мать нас бросила! И с нами жила бабушка.
— И что? Выжили. Стали нормальными людьми. Не сломались. А Васька растёт избалованной, инфантильной. Ей полезно понять, как устроена реальная жизнь.
Я не могла поверить, что слышу это. Не могла поверить, что это говорит моя сестра. Та самая Алла, которая рыдала в подушку. Которая клялась, что никогда, никогда не станет похожей на мать.
Я знаю, почему всё это началось. Полгода назад Алла познакомилась с Виктором. Он младше её на семь лет, модно одевается, водит её в рестораны. Алла расцвела рядом с ним — похудела, сменила причёску, начала выкладывать в соцсети фотографии из поездок.
Только вот Василиса в эту картинку не вписывалась. Подросток с угрюмым лицом, с вечными проблемами, с громкой музыкой из комнаты. Виктор морщился, когда она выходила на кухню. Алла стала раздражаться на дочь по любому поводу. А потом нашла «решение». Удобное, красивое решение — не бросила же, не отказалась, просто дала возможность повзрослеть. Так ведь можно и в зеркало смотреть без отвращения.
Я забрала Василису к себе. Не спрашивала разрешения, не уточняла сроки. Просто сказала: «Собирай вещи. Ты живёшь у меня».
Она разревелась. Впервые за всё время по-настоящему, в голос. Я обняла её и стояла так, пока она не выплакалась.
Первую неделю Василиса почти не выходила из комнаты. Ела мало, отвечала односложно, вздрагивала от каждого громкого звука. Я не лезла с расспросами — просто готовила завтраки, оставляла на тумбочке чай с печеньем, говорила «спокойной ночи» через закрытую дверь.
На пятый день она вышла вечером на кухню и молча села рядом со мной. Мы смотрели какой-то глупый сериал, я делала вид, что не замечаю, как она украдкой вытирает слёзы. А потом она вдруг сказала: «Я думала, это я виновата. Что я плохая, что со мной что-то не так. А теперь не знаю, что думать». Я обняла её. Сказала, что она ни в чём не виновата. Сказала, что она может жить у меня сколько нужно. Она кивнула и уткнулась мне в плечо.
Алла позвонила через три дня. Голос был уже другой — раздражённый.
— Ты оказываешь ей медвежью услугу. Она так и останется маменькиной дочкой, которая не умеет справляться с трудностями.
— Она не маменькина дочка. У неё нет мамы.
— Да пошла ты!
Алла положила трубку.
Мы не разговариваем уже вторую неделю. Может, так и надо. Может, мне нечего ей больше сказать. Я смотрю на Василису, как она делает уроки за моим кухонным столом, как греет руки о чашку с чаем, как улыбается, когда кот запрыгивает ей на колени — и не понимаю. Не могу понять.
Как можно пройти через ад и потом открыть туда дверь своему ребёнку? Как можно помнить ту боль и причинять её?
Алла говорит, что закаляет Василису. А я вижу только замкнувшийся круг. Мама бросила нас ради мужчины. Алла бросила дочь ради мужчины. Те же денежные переводы. А чтоб совесть не грызла, так ещё и обоснование придумала — учит дочь самостоятельности.
Только я больше не буду молчать и считать чужие всхлипы в темноте. Этот круг я разорву.