За кухонным столом сидели трое: восьмилетняя Лена, её мать Раиса и дядя Роман, два года назад появившийся в их доме. Мать с сожителем были пьяны.
— Ешь, Ленка, быстрее! — сердито произнесла Раиса. — Пойдёшь к своей бабке. Поживёшь там немного. Меня в больницу кладут… Домой не прибегай. Никого не будет.
Лена сердито, исподлобья посмотрела на мать и на довольного дядю Романа. Её рот, набитый картошкой и солёной капустой, перекосился, и маленькое личико сморщилось. Такая перспектива ей не нравилась, несмотря на то, что и жизнь здесь не казалась мёдом. Мать с дядей Романом пили почти каждый день и постоянно ругались, иногда дрались. Лену не трогали пальцем, но ей, испуганной девочке, хватало скандалов. Дядя Рома был хоть и злым, но никогда не поднимал руку на мать, за исключением тех случаев, когда она сама лезла к нему с кулаками. Он защищался, отталкивая и шлёпая по мягким местам вредную женщину. Но и этого было достаточно, чтобы обзавестись синяками.
На столе стояла миска с варёной круглой картошкой и тарелка с солёной капустой, наваленной горкой и обложенной порезанными квашеными огурцами. Тут же имелись две стопки, бутылка и пепельница.
— Так, одежду я тебе собрала, вон там в сумке… Наденька чистое платье.
— Денег мне дай! — произнёс грубо Роман.
— Ага, щас, держи карман шире! — ответила Раиса сердито.
Лена зашла в комнату, достала из шифоньера скомканное платье.
— Оно помятое.
— Ничего, бабка погладит, давай живо…
Роман всё ещё сидел в кухне.
Небольшой старый домишко с двумя комнатами: кухней и залом — был внутри и снаружи оштукатурен да побелён. Вернее, побелён он был очень давно, так что извёстка со стен и потолка уже осыпалась. Своему дому Раиса не уделяла должного внимания, как и дочери. Она заботилась только о себе и сожителе. Лена частенько ночевала у бабки Маши, которую не очень-то любила. Бабка была сурова, но справедлива. Суровой она была к своей дочери Раисе, которую частенько ругала и называла «кукушкой».
Обстановка в доме тоже была старой. В зале стояла драная тахта и железная кровать с застиранным постельным бельём — на ней спала Лена. Тут же имелся полированный, в трещинах шифоньер. Обшарпанный пол, два деревянных окна, давно не крашенных, и на них — синие грязные шторы.
На кухне доживал свой век гарнитур, имевший когда-то белый цвет, а теперь пожелтевший и в разводах, кое-как протираемый хозяйкой. Замазанный синей краской стол и три облезлых табурета. На окне в кухне отсутствовали шторы, вместо них висело покрывало, которым занавешивали окно на ночь.
Начинался июнь.
Лена недавно окончила второй класс. Училась она хорошо, несмотря на то, что мать ей совсем не помогала, а наоборот, мучила своими скандалами. У девочки была хорошая память и развитая интуиция.
На Раису иногда находили приступы тревоги и заботы о дочери. Это случалось в те редкие периоды, когда она переставала пить. В такие моменты она живо интересовалась школьной жизнью Лены, давала советы и учила жизни. Но потом опять запивала. Приходила в гости бабка Маша и забирала к себе внучку.
Два километра от дома до бабушки Лена шла молча. Прохладное утро хмурилось. Птицы щебетали на деревьях. Раиса тоже молчала. Её опухшее лицо было серьёзным. Красотой эта тридцатидвухлетняя женщина не могла похвастаться. Она была худа, небольшого роста, редкие волосы прилизаны, лицо почти всегда опухшее. Сожителю было двадцать девять лет. Он был среднего роста и жилист.
На высоком крыльце стояла бабушка. Она ещё издали увидела дочку с внучкой, её сердитое лицо словно говорило: «Опять пьяная Райка! Сколько можно пить!»
— Здравствуй, мама! — как можно вежливей проговорила Раиса. Она вообще старалась с матерью быть ласковой.
— Что, опять пьёшь? — спросила грубо бабка Маша.
— Нет, конечно. Пусть у тебя Ленка поживёт, меня в больницу кладут.
— Чем это ты больна? — так же сердито, не веря словам дочери, полюбопытствовала мать.
— Да вот по-женски заболела.
— Знаем мы ваши дела.
— Вот тут бельё в сумке, возьми, мам.
— Зайдёшь в дом с отцом поздороваться?
— Нет, я пойду, тороплюсь.
Раиса поставила сумку на крыльцо и поспешила к воротам. А бабка с внучкой зашли в дом.
Бородатый дед Матвей сидел на кухне и пил чай. Он любил внучку. Когда её увидел, тёплая улыбка появилась на лице.
— О, Леночка пришла! Ты одна?
— Райка привела, её в больницу кладут по женским делам.
— А, вон оно что. Чаёк будешь?
— Нет, я не хочу, — грустно, но уже мягко ответила Лена.
— У нас пряники есть вкусные. На-ка, возьми. — Дед протянул внучке мятный пряник.
Девочка равнодушно взяла его и сказала спасибо.
Дом стариков был тоже маленький: кухонька и одна комнатка. Но в нём было чисто и пахло не спиртным, а едой. И это внучке нравилось, от этих запахов на душе становилось тепло и хотелось жить. Её мать не умела готовить, а стряпала только по праздникам, и то когда была трезвая. А у бабушки получались прекрасные блюда, а стряпня — самая вкусная.
Лена уже сама умела пожарить яйца или картошку. И даже могла сварить суп. Правда, суп, приготовленный ею, девочке самой не нравился. Она любила бабушкины супы.
Так и жила Лена то дома, то у дедов. Бабка часто поговаривала, что скоро совсем заберёт внучку, так как Раиса стала чаще пить и привела сожителя. Теперь дочка ей не нужна.
— Сегодня булочек настряпаем, — сказала бабка.
— А Лена тебе поможет, — произнёс дед. Его белая густая бородка с русыми вкраплениями была аккуратно расчёсана и походила на ёжика. На побелевшей голове деда вились колечки. Сам Матвей был высок, крепок. Он носил робу или тёплые фетровые брюки да рубаху. — Как, поможешь бабке?
— Да, помогу, — оживилась Лена. Она всё ещё думала о матери.
Бабка Маша была среднего роста, полновата и проста по-деревенски. Она носила цветные платки, завязанные вперёд, и пёстрые ситцевые платья. На ногах — калоши.
Дед изготовил самокрутку из газеты и пошёл во двор курить. Там он примостился на скамейку. Покашливая, стал покуривать. Лена села рядом.
Бабка Маша занесла с веранды муку, достала из-под кровати бидон с яйцами, которые насобирала в течение месяца от своих несушек. Выложила на стол маргарин, дрожжи, масло растительное, пакетик с маком и вышла на крыльцо. Дед дымил и покашливал.
— Во, кашляет и всё равно курит, — заворчала бабка.
— Как же иначе, правда, Леночка? — ответил дед.
— А курить — это вредно ведь, деда, — улыбнулась внучка.
— Да кто его знает — вредно или полезно. Но без этого уже никак.
— А ты брось, деда, не кури.
— Я пробовал бросить — тянет.
Когда подошло тесто, бабка позвала Лену:
— Айда, внуча, булочки делать.
— Иду, иду! — крикнула Лена из комнаты и, спустив с колен кошку, бросилась на кухню.
— Руки сполосни под краном, — скомандовала бабка.
— Хорошо.
Лена получила от бабушки кусок теста. Она умела лепить птичек и цветочки. Но сегодня ей захотелось слепить человечка, и она стала катать разные шарики да полоски.
— Не балуй с тестом, — сердито сказала бабушка.
— Я хочу человечка слепить, — грустно произнесла Лена.
— Да на кой это надо — человечков? Лепи цветы.
Лена всё скомкала и стала лепить цветочек с маком. Раскатала скалкой тесто в лепёшку, посыпала маком, скрутила в длинную трубочку и сделала несколько надрезов, потом опять скрутила. Получился цветок.
— Баб Маш, красиво? — спросила она покорно.
— Красиво, очень красиво. Вот так и лепи, можно ещё и по-другому. Смотри…
И она стала показывать Лене, как ещё можно лепить из теста.
Марии нравилось, что внучка её слушается и не перечит. Дочка её была не такой. Она всегда вредничала.
В доме становилось жарко. Дед ещё раскочегарил печку для булочек. Духовка так и дышала жаром.
Когда булочки поднялись на противне, они последовали в духовку. По дому понёсся умопомрачительный аромат стряпни. Лена села возле печи. Ей не терпелось увидеть свои цветочки, они наверняка очень поднялись и подрумянились.
Лена засуетилась, когда бабушка доставала из печи булочки.
— Подрумянились, какие красивые! — захлопала она в ладоши. — Наверняка вкусные.
— Не обожгись, — остерегла её бабка.
Дед Матвей поглядывал на внучку из другой комнаты и улыбался.
«Много ли нужно для счастья?» — думал он, сидя возле телевизора.
Тут и кошка прибежала, стала мяукать — видимо, её соблазнил аромат булочек.
Потом долго пили чай с душицей. Мария всё делала для того, чтобы внучка чувствовала себя спокойно.
Но Лена скучала по матери и по дому. И через два дня она решила навестить своё родное местечко. В шесть часов вечера она уже стояла возле окна дома, прислонив ручонку к стеклу, чтобы было хорошо видно. Она даже не проверила, открыт ли дом. Оглядев внимательно кухню, она подошла к двери. На двери висел большой амбарный замок. Лена загрустила: где же мама?
И тут она услышала голос женщины, проходившей мимо. Это была соседка тётя Катя.
— Леночка, привет, моя хорошая, ты что тут?..
— А вы не знаете, где мама? — прервала она соседку.
— Да я её недавно у соседей Семёновых видела, сбегай.
— Спасибо! — заторопилась Лена, понимая, что мать снова пьяная и ни в какую больницу она не ложилась.
Лена побежала к дому Семёновых, живших совсем недалеко.
Там она увидела свою мать, уже изрядно выпившую, в компании трёх женщин и двух мужчин. Они сидели за столом и выпивали.
— Лено-о-к! — протянула Раиса. — А ты почему не у бабки?
— А ты почему не в больнице?! — крикнула от обиды Лена. Она исподлобья посмотрела на мать.
— Так надо. Иди живо к бабке!
— Дура! — крикнула Лена и выбежала на улицу. Она очень разозлилась на мать. Каждая жилка в её теле содрогалась. Ей хотелось зареветь, но слёзы словно куда-то испарились. И только сухой ком застрял в горле, не давая глубоко вздохнуть. Лена побежала что есть мочи к дому стариков. Она ненавидела мать всем нутром. Она только сейчас поняла, что мать её предала.
Переступив порог дома, она дала волю слезам.
Дед с бабкой не могли понять, в чём дело, а Лена ревела и ревела. И ей казалось, что весь мир рухнул в одночасье. И что она осталась совершенно одна. Девочка решила, что домой она не вернётся больше никогда.
Так Лена и выросла у бабки с дедом. Долгое время она и слышать не хотела про мать, а потом успокоилась и даже иногда заходила к ней в гости и приносила булочки.
А мать постоянно была пьяна и просила прощения у дочки.