Друзья, я, кажется, поняла, в чём моя жизненная ошибка. Я неправильно взрослела. Вместо того чтобы свои душевные метания аккуратно переносить на холст и выставлять на продажу, я их просто переживала. Как глупо! Сидела, рефлексировала, плакала в подушку. А надо было — взять кисть побольше, макнуть её в самую ядовитую краску и… вуаля! Личная драма уже не проблема, а стартап. Ценник — от миллиона. Инвестор (он же мама) — уже на связи.
Наша сегодняшняя героиня — Татьяна Плаксина — эту простую истину усвоила на отлично. Она не просто «проходит этап трансформации». Она его продаёт. И, надо признать, делает это с размахом, достойным если не великого художника, то уж гениального маркетолога — точно.
«Я из девушки превратилась в женщину, и это стало моим исцелением», — сообщает она миру с торжественностью, будто объявляет об открытии новой галактики.
Честно? Я обзавидовалась. Я вот тоже как-то превращалась, и знаете, что мне за это было? Морщина под глазом, пара седых волос и железное понимание, что налоги сами не заплатятся. Ни один галерист не предложил зафиксировать мой экзистенциальный ужас перед тридцатью на холсте. Несправедливо! Видимо, я просто недостаточно громко страдала и не вела публичную хронику своих переживаний. Упущение, не иначе.
А её картины… Это ж надо такое придумать! Смотрю на них и думаю: это гениально или у меня просто глаз не намётан?
Ангелы, у которых, видимо, раздвоение личности. Цвета, которые явно в ссоре между собой и выясняют отношения прямо на полотне. Композиция, от которой хочется вежливо спросить: «Татьяна, вы там точно в порядке? Не уроните случайно палитру на голову?».
В каждой работе чувствуется... как бы это помягче... внутренняя борьба. Настолько внутренняя, что, кажется, она происходит не в душе художницы, а прямо в банке с краской «ультрамарин». Полотно кричит. Но не криком души, а тем криком, который издаёшь, когда случайно наступаешь на лего босой ногой — громко, но не очень осмысленно.
Но гениальность всего предприятия — не в мазках. Она — в цене. Скромненько, с потолка: один миллион рублей. За эти деньги в моём родном городе можно купить гараж, две Lada Granta или… примерно 357 походов в хорошую пиццерию с двойной порцией моцареллы. Но кто же выберет пиццу, когда можно приобрести кусочек чужого «исцеления» в богатой раме? Это же инвестиция! В будущее, где любая ваша душевная трещина может стоить как квартира в пригороде.
Я представила, как прихожу к маме со своими «произведениями» периода взросления. Это были в основном невыплаканные слёзы, пачка сигарет «Ява» и плохие стихи в закрытой тетрадке. Выставляю ей ценник: «Мама, это моя юность. Очень экзистенциально. Стоит три миллиона». Думаю, её реакция была бы куда менее сдержанной, чем у Любови Успенской. Скорее всего, она бы пощупала мой лоб и спросила, не перегрелась ли я на солнце. А потом предложила бы мне реальную работу.
А вот Любовь Успенская — это отдельный образец стоицизма и материнской любви, возведённой в абсолют. Она смотрит на эти психоделические всплески, больше напоминающие карту метро в альтернативной вселенной, и с невозмутимостью олимпийца заявляет: «Я её во всём поддерживаю». Это уровень просветления, до которого мне, как видно, расти и расти. Я бы, на её месте, скорее сказала: «Доченька, давай сначала к хорошему специалисту, а потом уже на вернисаж. Или хотя бы на курсы академического рисунка». Но нет — здесь иной, продвинутый подход. Здесь каждая эмоциональная буря — это не повод для беспокойства, а потенциал для будущей выставки и хайпа. Страдание как бренд. Депрессия — часть коллекции.
Признаюсь, когда я читаю мнения экспертов, мне становится весело. Никас Сафронов, мастер элегантного полутона, дипломатично замечает: «Много философии». Милый человек! Это всё равно что сказать про гороховый суп, пересоленный до небес: «В нём чувствуется глубокая текстурная нарратива и смелый диалог с традицией». Блестяще! Ни «да», ни «нет». Просто — «философия». Удобно, ничего не скажешь.
А Эвелина Блёданс, не мудрствуя лукаво, просто ставит диагноз, ясный как белый день: «Мазня!». И, знаете, в этой пугающей простоте есть какое-то детское облегчение. Как глоток воздуха в комнате, заполненной тяжёлыми духами «пафоса». Никаких «трансформаций», «вознесений» и «диалогов с материей». Просто — мазня. Ясно, честно, без подтекста. Иногда ведь так и хочется, чтобы искусствоведение начиналось и заканчивалось такими прямыми словами.
Но самая большая ирония этой истории даже не в картинах. Она в том, что если завтра наша героиня внезапно обретёт душевный покой, проснётся счастливой и гармоничной, то стоимость её «творческого наследия» моментально рухнет. Ведь кто купит старые каракули, если автор больше не страдает? Коллекционеры инвестируют в миф, в боль, в историю. В счастливую и умиротворённую Татьяну — нет. Получается, для процветания арт-карьеры страдать нужно непрерывно, с небольшими перерывами на сон и еду. Это не исцеление, друзья. Это — пожизненная контрактная работа на износ, где ты одновременно и сотрудник, и продукт, и рекламный щит.
Так что, может, мы всё неправильно понимаем? Это не выставка картин в классическом понимании. Это — авангардная бизнес-модель. Пресс-релиз к долгосрочному проекту под названием «Мои вечные душевные бури как основной ликвидный актив». А каждый покупатель — не просто ценитель прекрасного, а венчурный инвестор, вкладывающийся в волатильность её эмоционального состояния. Купил картину периода «тёмной ночи души» — сиди, жди, когда она подорожает после следующего публичного кризиса. Это вам не ПИФы, это живая, дышащая драмой, ценная бумага.
И становится немного грустно от этой мысли. Потому что настоящее, тихое, непоказное преодоление, которое переживают миллионы обычных людей, остаётся за кадром. Оно не стоит миллион. Оно не имеет галереи. Оно ценно лишь для того, кто через это прошёл. А громкое, медийное, упакованное в раму «преодоление» становится товаром. И, кажется, именно в этой подмене и кроется главный сюжет всей этой яркой, шумной и безумно дорогой истории.
Так и хочется спросить: Татьяна, а если бы завтра мир забыл фамилию Успенская — как бы вы тогда оценивали своё «вознесение над бытием»?
В условных единицах душевного страдания или всё-таки в более земных рублях, соответствующих качеству холста и количеству потраченной краски? Или без звучного имени и готовности мамы спонсировать каждую эмоцию главный художественный материал в этом всём — всё-таки не краска, а чистая, ничем не разбавленная, узнаваемость?
Больше подробностей в моем Telegram-канале Обсудим звезд с Малиновской. Заглядывайте!
Если не читали:
Фото в статье: личный блог Татьяны Плаксиной и НТВ