Мне иногда случается вступать в Сети в дебаты по тому или иному поводу. Один из этих дебатов произвел на меня особенное впечатление. Человек пишет мне так: «Вам никогда не хотелось побыть какое-то время атеистом, просто для разнообразия?»
Я отвечаю – не вижу никакого интереса в таком «разнообразии». Это как для разнообразия побыть безногим, слепым и глухим.
Он продолжает: «Вам, насколько я заметил, скучно оставаться в строгих рамках, оттого – из даосизма в православие, оттуда в буддизм, йогу, суфизм и так далее, от Кастанеды до вуду. Зачем подменять понятия знания – верой? Это как белое называть черным».
А вот тут я, честно говоря, не понимаю.
Во-первых, индуизм, православие, буддизм, даосизм и все остальные занимаются разными аспектами одного и того же – в соответствии с духом народа, породившего ту или иную религию.
А во-вторых, подменить знание верой невозможно. Знание подтверждаемо экспериментом, а вера – это то, чему по определению не может быть подтверждения. «Credo quia absurdum est» («верую, потому что это абсурдно») – говорил Тертуллиан, и эти слова значат, что речь идет об истине более высокой, и поэтому противоречащей бытовому сознанию. Когда человек дорастает до новой ступени своего развития – его вера становится знанием, подтверждаемым практикой.
Мы знаем, что существует мир видимый и мир невидимый. И невидимый мир, в который входят закон гравитации, законы термодинамики, магнитные поля, радиоволны – так же реален, как и видимый. Не зря говорят, что законы этики и морали – не более и не менее, чем проекция законов физики на другой уровень.
Разные религии с разных сторон занимаются формулировкой законов невидимого мира, исследованных и подтвержденных практикой многих тысяч лет.
Отрицать их существование я бы не стал.
Человек продолжает: «После буддизмов-суфизмов-дзогченов-адвайт я решил почитать научно-популярное, я даже не предполагал – какая разница обнаружится между мирами, изучаемыми наукой и религией. Собственно, миром интересуется только наука, а религия даже не догадывается о его существовании».
Не могу не согласиться: наука исследует мир, в котором как бы человека и нет (хотя сегодняшняя физика уже констатирует, что наличие наблюдателя меняет исход эксперимента). А религия как раз занимается человеком и его отношениями с миром; она формулирует – каким нужно быть и как себя вести, чтобы достичь искомого состояния – эудемонии (как это состояние называл отец западной философии Сократ) – состояния, когда ты знаешь, что живешь не зря: делаешь все правильно и находишься на своем месте. И ты знаешь, что это правильно, и все это знают.
Весь Новый завет (кстати, как и Бхагавад-Гита, и Дао Дэ Цзин, и Упанишады, а может быть, и другие известные книги, которые я толком не знаю) – все они именно об этом.
А вот именно этого наука дать человеку не в состоянии.
И вообще – сравнивать науку и религию, с моей точки зрения, бессмысленно, даже если иметь в виду не религию, а вообще то, что называется духовностью.
Наука – это то, что можно измерить, чтобы потом написать уравнение и пользоваться им, зная, что оно всегда точно отражает происходящие процессы, и всегда будет так. А что, если есть что-то, чего нельзя измерить?
А теперь немного истории.
В 1937-м году, через несколько месяцев после того, как в книжных магазинах появилась книга Толкина «Хоббит», Толкин и его друг Си Эс Льюис пошли в кино на первый показ первого в истории полнометражного мультфильма «Белоснежка и Семь Гномов» Уолта Диснея.
Фильм был техническим прорывом, невиданным чудом – но друзья не были впечатлены. Льюис написал в дневнике, что фильм показался ему «болезненным». Реакция Толкина была глубже и длилась дольше. Толкин сразу же признал талант Диснея – техника мультипликации была доселе невиданной, артистизм – безупречным; фильм безусловно был достижением. Но Толкина беспокоило другое – философия: он полностью расходился с Диснеем в понимании того, для чего существуют сказки.
Для Толкина волшебные сказки никак не были развлечением – они были древними инструментами с серьезными целями: они были мифами – рассказами, передающими истину о людском бытии, которая не могла быть передана реалистической прозой.
Дисней модернизировал миф, делал его доступным и приемлемым для широкой публики. Толкин же ставил себе прямо противоположную задачу – спасти миф от влияния современности, сохранить качества, которые делали его не развлечением, а мифологией. Дисней удешевлял сказки, чтобы они лучше продавались; Толкин верил, что сказки делаются только сильнее, если сохраняют свою темноту, сложность и опасность.
А вот немецкий поэт Райнер Мария Рильке говорил так: «Может быть, все драконы в нашей жизни – это принцессы, которые просто ждут, чтобы увидеть, что мы поступили – хоть раз в жизни – с красотой и мужеством».
Это то же самое, что любовь; с точки зрения той самой науки любовь – это всего-навсего проявление заложенного в людях инстинкта к продолжению человеческого рода. А чтобы людям хотелось продолжать род, организм выпускает в кровь биохимические компоненты, от которых мы впадаем в воистину чудесное состояние.
Но видеть только это – значит лишиться самой сути жизни.
Дело в том, что чудесное видение мира, присущее любящему человеку – не иллюзия, а прозрение его божественной природы. Это то, каким Адам и Ева видели мир до инцидента с яблоком. Любить – это видеть божественную суть того, что любишь.
Наука может дать уравнение, в соответствии с которым происходит тот или иной процесс. Но она не может дать почувствовать единство мира.
И то же относится к религиозно-философским системам; христианство, мусульманство, индуизм, буддизм, даосизм, синто – разница между ними, как между словами «любовь», «l’amour», «love».
Произносится по-разному, а значит одно и то же.
А как же меняют жизнь эти прозрения?
Вот Марк Твен говорит о том, каковы мы без них: «Человек без морали, окровавленный и свирепый, много выше всех животных одним великим и сияющим даром – интеллектом… Физически он был слабоват с самого начала; но благодаря благодати своего интеллекта он теперь несравненно богаче всех животных. Но в вопросах морали он остается нищим – несравненно беднее этих животных. А боги ценят только мораль; им безразличны интеллектуальные подвиги, за них люди не получают награды. Если интеллект и приветствуется где-то, то это не в раю, а в аду».
Как точно подмечал Гилберт Кит Честертон: «Человек должен чувствовать, что находится в детстве этого мира».
А если, сегодня оглядываясь вокруг, мы видим мир, погружающийся в темный хаос, то как тут не вспомнить, что говорил Гэндальф: «Пусть мир сегодня действительно наполнен опасностями; в нем много мрака; но все равно в нем много прекрасного. И хотя во всех краях любовь теперь смешана с горем, она от этого только сильней».