Проповедь иеромонаха Иринея (Пиковского) в Неделю 30-ю по Пятидесятнице, пред Рождеством Христовым, святых отец
Возлюбленные о Господе братья и сестры!
В Неделю перед Рождеством, посвященную родословной Господа Иисуса Христа по плоти, Церковь словно раскрывает перед нами священную книгу памяти и произносит вслух имена святых отцов как свидетельство о том, что Бог входит в человеческую плоть среди исторических катаклизмов, судеб людей, их падений и покаянных возвышений.
Евангелие от Матфея начинается не описанием Вифлеема и не песнью ангелов, а словами: «Книга родства Иисуса Христа, Сына Давидова, Сына Авраамова» (Мф. 1: 1). В выражении «книга родства» («βίβλος γενέσεως») употреблено греческое слово «γένεσις» – «происхождение, рождение, начало». Оно как бы говорит, что в Рождестве открывается новый этап бытия мира, и при этом это новое «начало» приходит как венец долгого и временами тернистого пути.
Апостол Матфей называет Иисуса «Сыном Давида» и «Сыном Авраама». За этими именами видятся два полюса ожидания ветхозаветного человечества. Авраам – человек обетования, странник, чья вера, по слову апостола, жила ожиданием «города» (см.: Евр. 11: 10). Давид – царь, в котором обетование обрело историческую форму и в котором высота поэтического духа соседствует с человеческой трагедией. В первом имени слышится начало пути, во втором – обретение места, где впоследствии будет построен храм Господень.
Библейское повествование об Аврааме представляет нам его как человека, в котором вера не равна благополучию. Он выходит, «не зная, куда идет» (см.: Евр. 11: 8), живет среди чужих племен, хранит откровение Божие, которое долго не получает видимого исполнения. И когда приходит испытание, которое кажется противоречием самому обещанию, он готов «верою» принести Исаака в жертву (см.: Евр. 11: 17). История Авраама показывает, что Бог верен Своему слову. Родословная Иисуса начинается с этого имени, потому что Рождество Христово – не случайная «вставка» в историю народов земли, а завершение того, что было издревле сказано Аврааму и его потомкам.
Далее в родословии Спасителя появляется Иуда и рядом – имя Фамари (см.: Мф. 1: 3). Евангелист мог бы обойти молчанием эту непростую страницу, связанную с их противозаконной связью (см.: Быт. 38: 6), но он нарочно ее открывает. История Фамари вскрывает человеческую хитрость и позор и вместе с тем показывает восстановление правды через то, что внешне выглядит скандалом. В этой паре имен проступает одна из характерных черт Священной истории: Бог не ждет, пока человеческая жизнь станет безукоризненной, Он проводит Свой Промысл о человеке, словно леску сквозь узлы, которые человек сам себе завязал. Святитель Иоанн Златоуст, рассуждая о первых строках Евангелия от Матфея, замечал, что евангелист потому не скрывает «историю беззаконного кровосмешения», чтобы было видно, что Христос «пришел не для того, чтобы избегать позора нашего, но чтобы его уничтожить».
Затем звучит имя Рахав (см.: Мф. 1: 5), о которой в Книге Иисуса Навина сказано, что она была язычницей, блудницей из Иерихона (см.: Нав. 2: 1). В истории принятия ею в свой дом еврейских лазутчиков поражает не нравоучительная схема «плохая женщина стала хорошей», а ее реакция на весть о том, что Господь готовит поражение древнейшему городу. Она еще не присоединилась к народу Израильскому, а уже исповедует веру в Единого Бога: «Господь, Бог ваш, есть Бог на небе вверху и на земле внизу»> (Нав. 2: 11). Эта исповедальная формула сродни тому, что апостол в сегодняшнем чтении перечисляет среди ветхозаветных судей (Гедеон, Варак, Самсон и другие) тех, которые не физической силой, но «верою побеждали царства» (см.: Евр. 11: 33). Рахав, не имея ни закона, ни храма, ни «правильной» родословной, оказывается включенной в линию, ведущую к Мессии. В родословии Иисуса это имя стоит как знак: границы народа Божия шире этнических рамок, и уже в самом начале Евангелия предвосхищается то, что позднее прозвучит в апостольском поручении: «Идите, научите все народы…» (Мф. 28: 19).
Следом упоминается имя еще одной женщины, которую звали Руфь (см.: Мф. 1: 5). Она была моавитянкой, происходившей из народа, с которым у Израиля были постоянные конфликты. Книга Ветхого Завета, озаглавленная этим именем, описывает одну из драматических личных историй, произошедших на Ближнем Востоке: Руфь пережила голод, вдовство, бедность, неизвестность будущего. Но среди всех бед прозвучали знаменитые слова ее верности своей свекрови: «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом» (Руфь 1: 16). Руфь не совершает громких подвигов, она просто входит в народ Божий через верность свекрови и доверие Промыслу Божию. И потому ее имя в родословии Иисуса звучит как напоминание: домостроительство спасения складывается не только из военных побед, но и из верности в малом, которая оказывается частью домостроительства спасения.
Далее в ряду имен поминается один из важнейших героев библейских повествований – царь Давид (см.: Мф. 1: 6). Матфей указывает, что его сын Соломон происходил «от жены Уриевой», нарочно не упоминая имени Вирсавии (см.: Мф. 1: 6). В этом мы видим особый богословский акцент: грех не замазывается краской былых подвигов Давида, но и не превращается в последний приговор. В биографии великого царя есть и духовная красота – его сердце, способное рождать боговдохновенные гимны, называемые псалмами, его отвага и надежда на Господа, когда за ним гнался царь Саул; есть и моральное падение с Вирсавией, настолько страшное, что его трудно произнести без внутреннего трепета. Но есть и покаяние в 50-м псалме, которое стало аскетической школой для последующих поколений: «Сердце чисто созижди во мне, Боже» (Пс. 50: 12). Родословие Иисуса, упоминая Давида, показывает нам, что путь к Богу проходит не через безошибочность людей, а через реальность, в которой грех и покаяние оставляют след – и всё же не разрушают обетования Божия.
За Давидом следует ряд царей, и он у Матфея звучит не как летопись славы, а как постепенное умаление роли царствующих особ. Такие цари, как Ровоам, вспоминаются как безрассудные политики, а такие, как Езекия, выступают символами ревности в исполнении предписаний «Книги Закона». Нередко один и тот же человек, как Манассия (см.: Мф. 1: 10), сочетает в себе противоречия. В Четвертой книге Царств он предстает как один из самых мрачных правителей Иудеи, который поддерживал языческие культы. При нем возводились жертвенники Ваалу, процветало поклонение Солнцу, Луне и звездам. Даже в Иерусалимском храме Манассия установил идола Астарты (см. 4 Цар. 21: 2–7). Однако церковная традиция хранит память и о его покаянии. В греческом тексте Второй книги Паралипоменон приводится «Молитва Манассии», когда он содержался в плену в Вавилоне. В ней среди прочего можно встретить такие трогательные слова: «Согрешил я, Господи, согрешил, и беззакония мои я знаю, но прошу, молясь Тебе: отпусти мне, Господи, отпусти мне, и не погуби меня с беззакониями моими и не осуди меня в преисподнюю» (см.: 2 Пар. 36л).
В одном коротком словосочетании из родословной Иисуса – «переселение в Вавилон» (см.: Мф. 1: 11) – сконцентрирована вся трагедия израильского народа. Храм разрушен, народ угнан в плен, земля обетованная оставлена в запустении. Но евангелист не ставит точку на изгнании: после Вавилона следует имя Зоровавеля (см.: Мф. 1: 12), стараниями которого дом Божий был восстановлен (1 Езд. 5: 1–2; Агг. 1: 1–2, 14).
И вот родословие приводит нас к имени Иосифа и к тайне Богородицы. Здесь Матфей делает решающий поворот: он не пишет, что «Иосиф родил», но говорит о «Марии, от Которой родился Иисус, называемый Христос» (Мф. 1: 16). Так сохраняется и истинность происхождения по закону: Иосиф принадлежит к дому Давида – и исповедуется девственное зачатие от Пресвятой Девы. Повествование сразу раскрывает нравственный образ Иосифа: «Иосиф… будучи праведен… хотел тайно отпустить Ее» (Мф. 1: 19). Его праведность не выступает здесь в форме юридической жесткости, но дышит состраданием сочувствующего сердца. И в это колебание Иосифа входит ангельское слово: «сын Давидов! не бойся принять Марию, жену твою; ибо родившееся в Ней есть от Духа Святаго» (Мф. 1: 20). Так родословие приводит не просто к очередному имени, но к границе двух порядков бытия: человеческий род продолжается, но в нем начинается новое творение.
Святые отцы любили видеть в этом перечне имен святых отцов и несвятых жен символ домостроительства спасения. Блаженный Августин, размышляя о Матфее и Луке, подчеркивал, что евангелисты говорят о Христе как об истинном Человеке, входящем в историю рода человеческого, и одновременно как о Том, Кто превосходит историю, будучи ее Господом. А Иоанн Златоуст подчеркивал, что Христос соделался Человеком в том числе потому, что «порочных людей удостоил быть Своими сродниками, не стыдясь нимало наших пороков».
В этом и раскрывается внутренний смысл сегодняшних чтений за Литургией: апостол перечисляет тех, чьи жизни укреплялись верой, хотя «все сии… не получили обещанного» (Евр. 11: 39); евангелист показывает, что обещания Божии не остались отвлеченной идеей – от Девы действительно родился Сын, имя Которого объясняет самую цель Его пришествия: «Он спасет людей Своих от грехов их» (Мф. 1: 21). Это спасение начинается не с пышного торжества, а с тихого вхождения Бога в человеческую историю, чтобы изнутри обновить ее и исцелить.
Неделя святых отец, дорогие братья и сестры, для нас служит не просто «предисловием» к празднику Рождества Христова, а созерцанием верности Бога Своему слову на протяжении веков. В именах Авраама и Давида, в загадке Фамари, в исповедании Рахави, в верности Руфи, в падении и покаянии царей, в горечи Вавилона и надежде возвращения, в осторожности праведного Иосифа проступает одна и та же тайна: Бог ведет историю к Рождеству так, что человеческая жизнь становится местом явления славы Божией. И когда через несколько дней Церковь воспоет: «С нами Бог», эти слова будут звучать не просто как красивый гимн, а как итог всей «книги родства»: «с нами» – в том смысле, в каком Он действительно стал одним из нас, чтобы мы, уже не по закону Моисея, а по благодати Иисуса Христа стали сынами и дочерями Божиими. Аминь.