Ночь на Гороховой
Глава 2 из Сборника «Привет, Пушкин! Как сам?»
(1)
Балтийский северный, с резкими порывами, колючий, и, одновременно влажный ветер, когда с неба падает непонятно что, толи снег с дождём, толи дождь со снегом, безжалостно пробирает не только тело, но и душу, вселяя тоску, уныние, и страх ожидания близких потерь, ещё неизвестных, но уже безвозвратных и неизбежных.
И всё это с привкусом обреченности и одиночества, как лесная просека в дальнем ночном лесу, в один конец, без возможности ступить в сторону, или, тем более, повернуть назад.
А впереди ждёт такой же промозглый рассвет, и, конечно же, тусклое небо, так себе подкрашенное ленивым художником, то там, то сям, отдельными мазками багрово красного, реже бледно розового, либо печально сиреневого цвета.
И никакие обстоятельства, ничто не может отменить эту безрадостную и неизменную в своей неизбежности череду одинаковых рассветов, бесполезных дней, бессмысленных вечеров, тревожных ночей.
И вот в этом во всём депрессивном окружении, даже самые мятежные порывы, невероятные и возвышенные мечты, постепенно угасают, и даже жизнерадостные, по своей природе, люди приходят к общему смирению и житейскому существованию.
И даже время в такую пору, как будто останавливается, никуда не гонит, ни к чему ни призывает, всё и всем прощает, не требуя ничего взамен.
В своём мире, ни на что, не обращая внимания, размеренно болтается туда - сюда маятник, и даже бьют куранты, нарушая сонное безмолвие, но всё это где-то параллельно, как будто бы и не здесь, и не для тебя. И не для кого, вообще.
И, вдруг, захочется куда-то спрятаться, уткнуться, забиться в угол, пусть абы какой, только бы с теплом, со светом, а хотя бы и при свечах, с их призрачными пугливыми и тревожными всполохами и тенями по стенам.
А уж совсем счастье, если ты не один, в компании каких - никаких друзей - приятелей, да если бы и с картами, да с бутылочкой терпкого вина, опять же, непременно красного и в тяжёлых бокалах.
(2)
Да и почему нет, имею право.
Потому как пишу всё, что захочу…
Хотя и сам ведь осознаю, что написал громоздко, можно сказать нагромоздил камни на дорожке садовой. Ну так и хотел ведь, именно так, каналья.
Хотя, нет, не каналья. Как – то по – другому…
А, вспомнил, прохиндей! Вот кто, прохиндей, точно.
Эх, славно - то как! Когда среди всего прочего, да и, скорее всего, ненужного, выдаются редкие минуты для философского осознания себя любимого в этом мире, а, проще сказать, для сладостного состояния безделия.
Казалось бы, ну и слава богу…
Бездельничай, непременно, с умным видом.
Так нет же.
И вот тянет иного интроверта, прости меня господи, чего – то эдакого написать.
Да непременно с тайным умыслом, чтобы и прочитал кто, и не со зла, конечно. А так вот естественным образом, и с интересом, хотя бы маленьким.
И вот, вместо смирения и глупости в своих поступках, взрывается он в душевнобольных порывах и пишет, пишет, пишет…
Невесть что.
И не так чтобы просто, взял и накарябал малую толику.
Ан нет, от сих и до сих пишет.
Да что там, от сих до сих… До горизонта! Во как!
И знает ведь, что умные люди обо всём уже написали.
Ну куды тебе, да со свинячим рылом, да в калашные ряды.
Нет. Неймётся. Пишет.
Да ещё так, что колокола вдруг послышатся в небесах, или бубенцы тройки лихой. Да под запахи сена молодого, вперемешку с лесной земляникой. Особенно когда вот – вот дождь…
Эх, посторонись, критиканты заскорузлые!
Человек хренотень пишет!
Потому как не червь, какой… Летать хочет!
Право имеет, ибо не запрещено.
Пока.
Да куды - ж это я, отвлёкся так, что хоть назад повертайси…
Так вот.
Возвращаемся к нашей истории, однако.
(3)
Итак, Петербургский поздний вечер толи ранней зимы, толи поздней осени, что для этого депрессивного, по сути своей, города на болотах, практически, одно и тоже, во все времена года.
Вот такой, примерно, натюрморт и случился на ночь глядя, по одному из петербургских адресов, в одной из квартир, престижного, надо отметить, доходного дома по Гороховой улице.
Хотя почему случился...
Наша компания в таком, чаще всего, составе, или, вернее сказать, представительстве, собиралась не единожды, и, как правило, именно в такие часы, чтобы не в одиночестве пережить и ночь, и слякоть, и необъяснимую пугающую тоску.
Ну, а в каком таком составе собралась компания на сей раз?
Да, известное дело, всё, как обычно - Пушкин с Лермонтовым, и примкнувшие к ним, по случаю, Блок и Есенин.
Обещался быть Гоголь, но занемог намедни, да и слёг, бедолага. А насколько серьёзно, уж как повелось, одному Богу известно.
В комнате было чересчур даже натоплено, и от того, видимо, было душновато.
А помимо этого, ещё с прошлого вечера попахивало Крыловым, которого в сию пору, слава Богу, не было, по случаю получения из Франции новых книг с баснями Ла Фонтена. Теперь денно и нощно будет заниматься переводом.
Собственных басен пока Бог не дал, жаль человека, но что делать, не судьба...
Да и хорошо, что не случилось быть. В другой раз, бывало, ещё в парадную только входит, а уже во всём доме носами чуют - Крылов на подходе, своей персоной.
Вроде и безобидный на вид, и простоват...
А вот надо же, сразу идёт в угол, где угощения приготовлены к чаю.
Ну там, бывает, и пироги с капустой, и расстегаи с рыбой, кренделя всякие - разные...
И понимает ведь, чудо - человек, не один он в компании, любой другой имеет и желание и право чаю испить. С устатку…
Ан нет.
Как только доберется до угощений, словно дитё неразумное, забывает обо всём, и всё ест, ест и ест…
Покуда не съест всё, или уж совсем плохо ему не станет.
Замечаний никто не делает, что вы, упаси Бог...
Почтенное общество, как никак…
Не дай Бог.
Так пошутят если, меж собой. Да вздохнут от досады.
А он стесняется, переживает.
Сидит в уголке весь вечер, с вздувшимся от капусты, будь она не ладна, животом, и переживает.
И стесняется пуще прежнего.
Ну как на такого милого толстячка обижаться...
Ну, никак нельзя.
Да и невозможно даже подумать о таком.
Но...
Если, когда Бог миловал, и не давал возможности быть Крылову среди гостей, то и слава Богу. Все, правда про себя, крестились с благодарностью.
Вот и сегодня был именно такой вечер, когда самого Крылова не было.
Ну а запах...
Ну да, запах был. Куда без него.
А что же сама комната...
Да ничего особенного...
У ночного окна, скрытого от внешнего мира тяжелыми шторами тёмно вишнёвого цвета, стояла кушетка. В тех же цветах, что и шторы.
В дальнем углу небольшой карточный столик, обтянутый в традиционном стиле грубым сукном темно зелёного цвета.
На столике, почти такого же цвета, бутылка, бокалы и карты.
Вот, пожалуй, и всё.
Впрочем, ничего более на столике и не поместилось бы.
А так всё в самый раз.
Всё по делу, и ничего лишнего.
Вся компания в умиротворенном состоянии сидела вокруг столика.
Один только Пушкин, в силу своего безудержного темперамента, то и дело порывисто вскакивал, то ходил туда - сюда по комнате, а то по какой-то надобности раздвигал руками сонные, а потому и недовольные шторы, и, молча, вглядывался в ночную неизвестность за окном.
Будто ожидая кого-то увидеть, и непременно раньше всех других.
Приятели давно уже не обращали внимание на такую манеру Пушкина.
А Блок и вовсе, одиноко дремал, сидя на кушетке. Впрочем, тому были веские причины - ибо пришёл он уже изрядно выпившим, а после пары бокалов и вовсе опьянел. Обычное дело, для него.
Чаще всего именно в таком состоянии, жители города и встречали великого русского поэта. Когда он совершенно пьяный, шёл в распахнутом длинном пальто, подавшись вперёд навстречу ветру настолько, что со стороны было удивительным, как он до сих пор не припадал к земле.
Собственно, и идти – то ему было некуда.
Пока, по крайней мере. В ночную пору.
Его молодая жена, Любаша, которую Блок боготворил настолько, что не смел к ней даже прикоснуться, наконец-то нашла себе того, кто её и не очень боготворил, и очень даже нахальным образом прикасался, и вообще, позволял себе через чур многое, даже из непозволительного и постыдного. Как ей казалось поначалу.
Но постепенно и она сама, и её голодное до мужской ласки тело, привыкли к необычному многообразию, смирились, и принимали все интимные, не иначе как французские, изыски как должное.
Кроме того, сам Блок знал о таком сюрреализме на супружеском фронте. При этом будет нелишним отметить, что наш бойфренд, когда-то стеснительной и целомудренной Любаши был хорошим приятелем Блока. Да что там... Можно сказать, что был другом. Вот такие фортели бывают на семейных сценах.
Сам Блок относился к такому раскладу философски.
Он по - прежнему шлялся по кабакам, много пил, был истрёпан, а потому часто болел. А как иначе…
В сторону Любаши не было даже малейшего намёка, в чём - то её упрекнуть, и, тем более, обвинить. И за это Любаша была благодарна своему Саше. Ибо нет ничего отвратительней для молодой женщины, как чувствовать угрызение совести и какое – то ни было чувство вины.
Да и в чём, право слово, обвинять…
Ну, подумаешь...
Не она первая, не она последняя.
Иными словами, для него в их отношениях осталось только то, главное, чтобы Любаша, в своей жертвенной страсти не чувствовала себя виноватой. А потому вёл себя, как настоящий джентльмен - куколд, даже в присутствии своего друга на супружеской кровати.
Да, правду сказать, и спал - то он с тех пор отдельно, в дальнем углу их длинной, как коридор комнаты.
Постепенно и сама Люба перестала «стесневаться» его присутствия даже во время благородного, по всем статьям, блуда.
Конечно, такая пикантная история не могла быть незамеченной в ближайшем к ним окружении.
Люди судачили по - разному, кто с осуждением, по большей части, мужчины. А кто с завистью, известное дело, женщины.
Сам Блок поначалу любил рассказывать на свою тему такой анекдот.
Вроде как собрались три товарища, обсуждают своих жён.
Один, мол, и говорит, что у его жены появился любовник, и скорее всего это плотник. Потому что, когда он приходит с работы домой, и жена, во всём своём многообразии, включая зону бикини, и их постель всегда в стружке и опилках.
Второй, пожаловался, что у его жены тоже любовник появился, видимо слесарь - ремонтник, потому что и постель, и жена, особенно в интимных местах в мазуте и в машинном масле.
А третий, сам Блок, тоже признал, что у его жены любовник, и это его друг.
А мужики, якобы, у него спрашивают, почему он в этом уверен?
А Блок отвечает, что каждый раз, как он приходит домой в ночь, застаёт своего друга в постели своей жены. Именно поэтому, он, то есть Блок, и думает, что у жены есть любовник, и это его друг…
Смешно...
Правда, сейчас этот анекдот претерпел актуальные, на сегодняшний день, изменения - борзые люди вместо Блока почему-то называют какого-то Дуброва, а вместо друга вообще неизвестного в свете какого-то Толстика. Или Толстолобика, точно не припомнить. Но точно известно, голова у него, как фасоль. Со слов господина Дуброва.
Не представляю, как это выглядит, но говорят, что эффектно.
Хотя, опять же, кому что нравится.
У одного – рога, молодые, нежные, ещё без коросты и мха.
У другого – голова, как фасоль.
Да и не важно всё это, для нашей истории, по – крайней мере.
А вот Есенин был ещё трезвым, от чего был скучен и угрюм.
Лермонтов, не имея возможности насмехаться и шутить, в своём злобном стиле, потому как не было, в настоящее время, предмета для его шуток, также был не весел и пуст. И непривычно мелок.
Не один час прошёл, как друзья собрались, а потому какие ни какие эмоции, что ещё были в начале вечера, давно уже поутихли.
Разве что, изредка можно было услышать редкое восклицание по игре, впрочем, и так себе, и ни к кому конкретно.
Да анекдот какой, если кто вспомнит.
Впрочем, как обычно всем давно уже известный, с «бородой» до самой земли.
Ну, например.
Идёт лось по лесу, без рогов.
Медведь встречает его, спрашивает:
- Ты, чо, лось, рога сбросил опять, или лесник обломал?
- Да нет, развёлся…
Ну, вот такой смешной анекдот.
У окна, возле кушетки стояла массивная, с чугунным набалдашником, трость Пушкина.
Его цилиндр, значительно выше обычного стандарта, занимал своё место на краю кушетки, рядом с Блоком.
В этом фрагменте с кушеткой, тростью и цилиндром было что-то бутафорское, и одновременно магическое.
В этом месте иной бумагомаратель написал бы, не иначе как, что – то «булгаковское», в стиле его «Мастера и Маргариты».
Но я не могу на это сподобиться, никаким образом.
К стыду своему, да что там, к стыдищу, ни про Мастера, ни про Маргариту не читал и, странное дело, читать не собираюсь.
Правда. Вот те крест…
И про Гарри Поттера, не читал, кстати. Признаюсь, уж сразу, во всех изъянах, как есть.
«Альтист Данилов», да, читал. В восторге.
Да и, опять же…
Если бы и читал, ну, про Мастера, я имею ввиду, что с того?
Стал бы писать ловчее?
Не стал бы. Это очевидно.
Хотя, если бы ещё и морфий принимать, в придачу, да в дозах немереных…
Кто знает, возможно и мог бы что – то писать. Толковое…
Ну, не так, конечно, как сам Булгаков, но как все сейчас пишут, пожалуй - бы и написал.
Хотя нет, о чём это я…
А как же Захар Прилепин? Глыба… Скала…
Не дотянуться…
Да и ладно. И своих дел много
Столько дел во дворе только. И снег почистить, и «мины» за собакой убрать…
Да и других дел невпроворот, а тут такая, вдруг, напасть.
Писатель, тоже мне нашёлся…
Мля блохастая…
Хотя, о чём это я…
Поехали дальше.
Так вот, продолжаем.
Как бы там ни было, на Гороховой время уже перевалило за полночь, а наша компания, откровенно скучая, всё ещё сидела за карточным столиком.
Всё шло своим чередом, как обычно.
Ничего не изменилось и на этот час.
Разве что Есенин, которому, к слову сказать, не впервой случайно попадать в случайные, опять же, компании, и там же проводить ночное время неизвестно с кем, как правило с картами, водкой и вульгарными на вид женщинами, не очень серьёзного поведения, естественно, постепенно приходил в свою норму, начал напиваться. Лицо его порозовело, в глазах появилась едва уловимая, какая – то кристально чистая, можно сказать, деревенская похоть.
Скучный, душный и, по своей сути, никчемный, вечер, отчасти скрашивал, как обычно, покер, под пиво «Зенит – чемпион», хруст чипсов «Спартак – народное Чепушило», и ядрёный, но очень душистый кальян, от самого знаменитого кальянщика Санкт – Петербурга, молодого князя Евгения Шарко с модной, на тот момент, смесью «Зенит – позор российского футбола».
Почему – то футбольная тема прослеживалась повсюду. Даже на картах изображения валетов и королей были списаны с известных, в светском обществе, околофутбольных лиц. Таких, как, например, Семак, Тимощук, Геннадий Орлов, и, опять же, примкнувший к ним, обладатель звания «Мистер покер Арсенала», Аршавин. Ну и Дзюба, конечно. А как теперь без него, лучшего форварда – бомбардира всех времён и народов России.
Кстати, недавно в Дзене прочитал, что рукоблудие не относится к смертным грехам. К грехам, да, но, не к смертным.
Ну, прямо так полегчало, что словами не передать…
За бомбардира, естественно…
Ну, и не только за него, и за других тоже.
За бомбардиров.
Ну, а в образе дамы была представлена сама Буланова.
Во всех мастях, после охренительного фотошопа, и, непонятно, с какой стати.
Видимо футбольные дела «Зенита», со своим «горизонтальным» футболом и тренерскими оправданиями в стиле типичных терпил, типа «недотерпели», были до такой степени плачевны, что всё, что было вокруг него естественным образом ассоциировалось исключительно с пронзительным плачем и душераздирающими слезами Булановой.
А может быть Радимов подсуетился, по старой дружбе, так сказать.
(4)
В какой – то миг, практически, безмолвную тишину нарушил, как всегда, эксцентричный в своём поведении, Пушкин:
- А вот, кстати, господа! Намедни встречался с Винсентом Ван Гогом. От него, имею честь, вам передать дружеские пожелания. А помимо того, интересную новость. Вот только не могу пока понять, к чему её, эту новость, отнести – к приятному сюрпризу, или к досадному недоразумению…
- Пушкин, любезный мой! Какой ты, право, неисправимый! Вот всё, даже весьма обыкновенное, ты непременно желаешь приподнести в интригующем образе… Да уж будь столь любезен, не томи! Открой нам свою новость и душевные терзания, на этот счёт…
- Да вот представьте себе, друг мой, Лермонт, даже не знаю с чего начать и в каком свете представить вам сию новость. Заведомо осознавая неоднозначность той ситуации, в которой я себя нахожу.
- Да помилуй, голубчик! Говори уж как есть, авось и не так всё туманно, как иной раз может показаться…
- Нет – нет, это немыслимо, господа! Смею Вас уверить, случай из ряда вон выходящий. Но, тем не менее… Слушайте. Как я уже вам сказал, имел я встречу с Винсентом, как обычно, в пышечной напротив ТЦ «Лиговъ». Да…
Как всегда, пышки, кофе «3 в 1» из пакетика, абсент.
Среди прочего, мой друг поведал мне о случайной встрече с неким Сашей Лысым из Ново - Михайловки. И, что удивительно, Винсент, с его слов, был весьма восхищён общением с этим, доселе незнакомым, человеком. С его, опять же, слов, Саша Лысый, как оказалось, забросил все свои прежние дела и занялся оформлением своих творческих самоделок, как то, стишков, рассказни всякой разной. И что удивительно, Винсент считает, что в этих самых его самопальных стишках, что – то иногда встречается путное. Естественно, не на трезвую голову. Ну, вы меня понимаете, господа…
Более того, насколько мне стало известно, даже такие признанные мастера современности, как Марат Абдуллаев, Валентина Серёжина, Инна Щербакова и, что удивительно, сам Саша Грибов, весьма положительно отмечают в его текстах какие – то актуальные темы, сравнительные образы, выразительные слова.
При этом, спешу успокоить вас, господа, ни о каком посягательстве на наше с вами величие не может быть и речи.
Едва Пушкина сделал паузу, приятели тот же час резко оживились.
Даже Блок, пребывающий до этого момента в спячке, как казалось, приоткрыл глаза.
- Да, нет же! Нет, Пушкин! Я решительно ничего не понимаю! – эмоционально взорвался Лермонтов. – Ты сам же, голубчик, в уничижительной форме игнорируешь творческую составляющую в этой истории. Допустим, это понятно. Но, скажи на милость, а в чём тогда смысл твоей новости? Нам – то что с того?
- Да в том – то и дело, мой друг, что я и сам пока не очень представляю, что и как. Насколько я понял Винсента, этот самый Саша Лысый имеет совершенно иные цели на нашу встречу. Весьма далёкие от претензий на творческую тему.
Долгое время он не только довольно тщательно изучал наше с вами творчество, но и системно анализировал всю потустороннюю шелупень всевозможных знатоков от литературы, которые занимаются уже несколько веков восхвалением и возвеличиванием наших персон. Как я это называю, покрывают нас «позолотой». Что лично мне крайне неприятно и даже омерзительно, особенно касательно таких тем, как «декабристы», отношения с Государем, моим благодетелем, и тому подобное. Знатоков – фальсификаторов он называет «пушкиноидами». Видимо, с иронией и в знак того, что наибольшее враньё до сих пор сочиняется по моей персоне. Взять хотя бы известное вам изречение, Пушкин – наше всё…
Как я понимаю, цель встречи для него, главным образом состоит в том, чтобы в прямом разговоре уточнить какие – то детали, систематизировать прочую информацию. Опять же, в благих целях, снять тяжесть лишнего хлама. Возродить нашу человеческую суть.
- Эка невидаль! И что здесь удивительного? Нам ли не ведать, что на Руси издавна так повелось, возвеличивать мифы и ставить памятники морфистам, пьяницам, наркоманам и прелюбодеям. А покрывать «позолотой» в угоду политических установок, «пушкиноидам», как ты изволил выразиться, не привыкать. Это их хлеб, их призвание творить без совести и чести. Наше наследие от сих извращений ни хуже, ни лучше не станет. Да и народ нас воспринимает как обычных людей, а не как заказных истуканов и клоунов на потеху очередному царю, или генсеку.
- Не могу с тобой не согласиться, мой друг. Напротив, я даже рад, что подходит время, когда, наконец – то, наша история может очиститься от вранья и мишуры. Если помните, я вам уже приводил в пример работы Разумихина, его великолепные Эссе на эти темы. Я надеюсь, не далёк тот час, когда сам Захар Прилепин обратит своё внимание и представит в своей неподражаемой форме правдивую и системную информацию по нашим реальным историям, характерам, поступкам и наклонностям. Но, одно дело Разумихин, Прилепин…
А тут какой – то Саша, да ещё и Лысый.
Я, как мог, попытался найти отзывы о нём от тех, кто с ним, когда – либо пересекался.
Но ничего, кроме того, что графиня Аргунова, как – то всуе назвала его прохиндеем, ничего более не обнаружил.
Признаться, впервые так озадачен. Не знаю, как реагировать, но Винсент настаивает на моей встрече. А ему я не в силах отказать. Возможно он сможет устроить встречу на троих.
- Ну, не знаю, как всем вам, а мне было бы интересно пообщаться, узнать современное отношение к нашим персонам. И то сказать, скучно живём, господа. Скучно! Всё прошлым, да прошлым…
- А я решительно против того, чтобы всякий там Лысый, или ещё кто – то, вот так запросто имел право копаться в нашем прошлом. Пусть и далеко не идеальном, но великом, а от того и неприкосновенном.
- Да, будет Вам, Блок. Не нервничайте Вы так… Не избежать того, что по сути своей неизбежно… Рано или поздно, всякая история обречена открыться в своей наготе первозданной, как она есть. И как бы долго и изощрённо её не фальсифицировали. В этом и есть суть, миссия истории, как понятия.
- Вам легко так рассуждать. А каково мне быть, даже если помянуть о Любаше моей, несравненной? Нет, я не намерен оставлять сии риски без надлежащего внимания.
- И что же Вы предлагаете, конкретно?
- Предлагаю жаловаться, и никому - нибудь, а сразу Государю!
- Да будет Вам, Блок… Пустое дело затевать, право. Ужель запамятовали, что прошлым разом Государь изволил повелеть на нашу, с Пушкиным, челобитную? Куда он приказал ея засунуть?
- Да уж! Такое не забудешь…
- А что же делать тогда прикажите?
- Я не знаю, господа, ваших намерений, но я решительным образом настроен тот же час ехать на Невский, за пистолетами. И далее, поеду искать Дантеса, эту французскую кочерыжку, мать его перемать! Нутром всем чувствую, опять наверняка где – то в подворотне курят электронные сигареты с моей косоглазой Мадонной. Поди опять мозги ей пудрит, шельмец! Тоже мне, Толстик, нашёлся!
- В таком случае, я на Кавказ. Там, правда, бородатые ездят на красный свет и по встречной полосе, но есть там у меня приятель ещё по детству, Мартынов. Вместе придумаем что – нибудь! Устроим веселуху…
- А ты, Есенин?
- Я, господа, с вашего позволения, так сказать, проследую в тот же час в «Асторию», напьюсь, как свинья, прости меня, Господи…
Ну, а как просплюсь, там видно будет… Сериал буду смотреть, «Невский», про Фому и Пашу Семёнова.
- Да, господа, - спохватился Пушкин, - предлагаю Гоголю пока ничего не говорить. Намедни был у него, плох, весьма плох. Если узнает новость, вот те крест, не переживёт. Уж какой завидущий, спасу нет. Да и то сказать, что из Малороссии понаехал…
На том все и разошлись.
(5)
А вскоре и ночь окончательно накрыла тёмной вуалью, ставший одиноким, вдруг, карточный столик…
И, заснувший, как будто на ходу, осунувшийся от дневных хлопот дом.
И, ощетинившийся шпилями колоколен и куполами храмов, холодный и печальный каменный город.
Ночь и темнота погрузили всё в сон.
Всё, всё, всё…
И только во дворце Государя Императора, впрочем, до самого утра горели свечи.
Император любовался позолоченной обложкой воистину демонической красоты книги, на которой по – военному лаконично отсвечивали золотом буквы её наименования – Саша Лысый, не поэт, не стихи, избранное, том 1.
И хотя в этом томе было всего два нестихотворения, про Серёгу – сварщика и Летуна, Император уже несколько часов не выпускал книгу из своих рук.
Он и сам не смог бы объяснить в чём дело, почему он так взволнован и потрясён?
Толи от того, что уже надоели все великие стихи, и захотелось просто не великих и не стихов?
Как, бывает, наскучит всё изысканное в ресторанах, и захочется просто картошки белорусской, солёного огурца, и грамм двести холодной водки…
В гараже Серёги – сварщика… А напротив его, самого, что ни есть, царя, простая потная баба, в замусоленном халате, с прищепками в карманах и со стаканом в руке. Так сидишь, пьёшь в удовольствие, а только после третьего рюмки видишь, что баба - то и не баба совсем, а сама Мона Лиза.
Вона как!
Да, это был тот самый 1 – й том не сочинений того самого Саши Лысого, по правде сказать, совсем даже не лысого, с его же дарственной надписью, пусть и в небрежной манере, но адресованной лично Государю.
Всю ночь напролёт любовался царь дорогим подарком, так и не решившись отложить книгу и погрузиться, наконец – то, в сон.
То и дело в мечтах он совершал полёты над сонным городом, без всяких там царских одежд и церемоний, в чём мать родила, но, правда, в тапочках на босу ногу.
И такой восторг, невозможно даже представить, когда летишь себе вольной птицей, теряя тапочки на понурые от слякоти церковные купола.
Да что там скрывать, конечно, Государь ещё и боялся, что сердце его может и не выдержать такого восторга от прочитанного, от представленного в мечтах.
А потому всё сидел и сидел.
И ждал, когда наступит утро и, хотя бы, кто – то к нему заявится, подхватит на руки, не даст умереть, вот так, за столом.
Пусть даже по приятной причине, от безмерного счастья.
Вот и мы, также, всё чего – то ждём, ждём…
Хотя…
На всё воля божья, господа…
На сим разрешите откланяться, до встречи на моём канале, в формате 3 Главы, которая называется «Митрополичий сад».
Надеюсь, что до встречи.
А пока, всем добра.