Елена Кучеренко
Случилась недавно у нас в храме очень неприятная история. Какой-то молодой мужчина, которого я впервые видела, выгнал со службы парня-инвалида.
Начала я не видела, застала только финал – на улице. Как этот мужчина крикнул:
– Уводи его отсюда.
И толкнул. И они ушли. Два брата. Здоровый и больной – из-за которого, собственно, все и произошло.
Я стояла метрах в пятидесяти, у настоятельского корпуса, и не могла поверить глазам.
***
Семью эту мы давно все знаем. Папа и мама – чудесные люди, многодетные. А у парня – ментальное заболевание. В очень тяжелой форме. Он никого не обижает. Но существует совершенно вне жизненного контекста. Его нужно полностью контролировать. Родные его и держат всегда – не отпускают. А делать это все сложнее и сложнее. Взрослый уже. Иногда даже наручники приходится на него надевать.
Все это, конечно, тяжело, но нравится мне, что здоровые братья и сестры за этим болящим ухаживают. И гуляют с ним, и следят. Я их не только в храме встречаю. А в тот день один из них привел его на службу.
В общем, у нас весь приход (почти) относится к этой семье с большим трепетом. Люди такой крест несут, и несут очень достойно. И всё равно им то и дело «прилетает».
То бабушка одна храмовая, лет пять-семь назад еще, глядя на них, громко сказала:
– Надо же, и ведь не сдадут никуда.
То дядька какой-то ненормальный его ударил... Правда ненормальный, потому что начал потом буянить и пришлось даже вызвать полицию. Но когда его в машину погрузили, он окна кулаком вышиб. Полицейские удивлялись:
– Ничего себе у вас прихожане.
Только он не наш прихожанин, незнакомый совершенно человек. И этот, который недавно семью с больным парнем выгнал, тоже новый человек.
Мне бы, наверное, сдержаться. Но так жалко их стало, что я зашла в храм, поискала этого ревнителя порядка... Пару раз ошиблась, не к тем мужчинам подошла. На улице темнело уже, так что издалека подробностей его внешности не очень было видно. Нашла в итоге. Сто раз потом пожалела, но поздно было:
– Это вы сейчас брата с больным парнем выгнали?
– Я.
– Это наши прихожане, их не надо обижать.
– А вы видели, что он сделал?!
– Нет.
Дальше последовал рассказ о том, как парень затушил лампадку, разлил масло, сунул себе куда-то не туда руку и так далее.
– Ну, вы же понимаете, что он болен.
– Мне все равно! Я никому не позволю так себя вести в храме!
– Позволяют или не позволяют у нас только настоятель и батюшки...
– Вы вообще видели??!
– Я не видела. Но что бы он ни сделал, тó, что вы сделали, – хуже.
Мы еще чуть попереливали из пустого в порожнее и я отошла от него.
***
Тут бы мне остановиться, но нет. Закончилась служба, мужчина этот вышел из храма, и я опять к нему прицепилась.
– Вы, конечно, простите...
Сама эту фразу терпеть не могу, но как есть уже.
– Вы, конечно, простите... Но парень правда очень болен... Я допускаю, что он сделал что-то плохое. Но зачем выгонять? Если вы видели, что брат не справляется, вы ему просто помогли бы. Это было бы по-христиански.
И улыбаюсь – по-доброму так.
– Вам чтó, больше всех надо??
– Эээ.. Ну... В принципе, наверное, да, – растерялась я...
– Мне плевать, что он больной! В следующий раз я ему башку оторву. И вам тоже! Никому не позволю так себя в храме вести!
Вот и поговорили...
... Не могу сказать, что после этого меня так и продолжили обуревать добрые христианские мысли. Чего только я об этом парне не подумала. Кровожадного! Чего только сама не хотела с ним сделать и ему оторвать. Охраннику Паше даже не него пожаловалась (слава Богу, до настоятеля не дошла). Тот пообещал этого обидчика... вразумить. Назовем это так. И мне это было как бальзам на душу.
Но, к счастью, мы его больше не видели, а потом я вообще уехала с девчонками в деревню. Так что никто никого не вразумлял.
Вот такая, в общем, история...
Время уже прошло, а я все о ней думаю. И вспоминаю, как отец Евгений, мой дружественный батюшка с новых территорий, как-то говорил мне о Никольском монастыре под Угледаром. Он туда заехал с гуманитарной помощью. Я об этом не раз уже рассказывала.
Понимаю, что это вроде как не к месту. Но скоро все объясню.
***
Отец Евгений говорил, что там все расстреляно, разрушено, живого места нет. Был храм – и не осталось ничего. Строили люди, строили свои святыни, а война всё сравняла с землей.
А еще там – кладбище. Старец Зосима (Сокур), который основал монастырь, устроил богадельню для брошенных, никому не нужных старушек. Собирал их по близлежащим селам, обогревал, кормил-поил, в вере наставлял. Кого-то постригал. Хоронил.
– Я тогда смотрел и понимал, что кладбище это – самый настоящий храм в ребрах. Знаешь же, как говорят. Храм в бревнах разрушен, святыни поруганы... А здесь можно всё снарядами перекопать, все кости вывезти, но от этого храма в ребрах не отымется ничего. Потому что главное здесь – любовь, с которой отец Зосима досматривал этих старушек.
И вот я вспоминала это, потом – историю у нас в храме и думала... Как же часто, защищая святыни, иконы, лампадки, мы рушим самое важное – храм в ребрах. Вроде хорошее дело делал тот мужчина у нас на подворье – порядок и благочестие оберегал. Но несчастного болящего и его брата выгнал. И где тут золотая середина? Чтобы святыню от поругания спасти и по душам человеческим не оттоптаться, которые только в храме и могут найти успокоение...
А еще я думала, что вот я, например. Тоже вроде хорошее дело пыталась сделать – несчастных от обидчика защитить. Но мужчина этот больше не появлялся. А вдруг он неофит, а я своим рвением и жаждой (кровожаждой) справедливости от храма оттолкнула? Значит – не те слова подобрала. И подбирала ли вообще. Вот такая пирамида.
Это как я недавно в воспоминаниях об архимандрите Иоанне (Крестьянкине) прочитала... Кто-то ему на кого-то жаловался, справедливо даже. А он сказал: «Тот человек согрешил, ты его осудил. Вот вы оба и на одной скамье подсудимых».
***
Ещё я вспомнила историю. Не подумайте, что я тому мужчине зла желаю или чего-то такого. Просто – как случается в жизни.
Было это лет двенадцать назад. У одной моей знакомой по имени Виктория после долгих бесплодных попыток забеременеть родился, наконец, долгожданный ребенок. Но сразу в роддоме врачи сказали, что у малыша – синдром Дауна. Собственно, на этой почве мы с ней и подружились – в одном тематическом сообществе. Оказалась она и человеком верующим, что нас ещё больше сблизило.
Виктория рассказывала, как больно ей было, страшно, когда о диагнозе узнала. Во время беременности ничего не говорили. Как выла в подушку ночами. Как на Бога обижалась, кричала сквозь слезы: «За что?!» Ведь в храм они с мужем исправно ходили, посты соблюдали, милостыню творили, ближних любили. Старались, по крайней мере. А главное – Бога. И Он их любил. А тут такое. Но тут же, после ропота на Господа, «хваталась» за Него. Потому что в таких ситуациях без Него не выплыть. Это я знаю.
Говорила, как хотелось ей умереть, или чтобы сын ее умер. Всё лучше, чем мучиться. Ну и так далее... Нередкая, впрочем, история.
Однажды, когда было особенно тяжело, взяла она своего Генку (так они с мужем сына назвали) и пошла на подворье. Через боль, через силу. И встретила нового их настоятеля – отца А. Его за несколько месяцев до рождения Викиного сына туда назначили.
Знала Вика отца А. тогда плохо. Пару раз исповедь у нее принял – и всё. Но даже за это короткое время успела она заметить, что очень любит настоятель порядок. Даже сдвинутые с привычных мест церковная лавочка или подсвечник могли вывести его из себя. Тогда он тщательно и скрупулезно объяснял храмовым тетушкам важность порядка в жизни христианина. Он и на проповедях больше всего любил говорить о порядке и благочестии. И о том, что если у человека в духовной и физической жизни порядок, то и дети будут рождаться здоровые и послушные.
У них с матушкой на тот момент было двое деток, очень послушных и вполне себе здоровых. И ждали они третьего.
***
– Мне, Лена, жить тогда не хотелось, – рассказывала Виктория. – Увидела я отца А., побежала к нему с Генкой в коляске. Сама не знаю, чего ждала. Чтобы обняли меня, пожалели… Поплакали со мной… Не знаю… На краю бездны стояла, за соломинку хваталась.
Выслушал батюшка Вику. Что так хотела она детей, просила Бога, верила, ждала. А Генка родился инвалидом. И за что ей это все... Отец А. озадаченно на нее посмотрел. А на коляску вообще с какой-то опаской. Как будто выпрыгнет сейчас из нее непонятно кто и нарушит его порядок. Ну, или знакомой моей так показалось. Не в себе же была.
– За что... Грешим, в душе беспорядок, а потом – за что? По грехам всё. Думайте, за что наказал вас Господь. Просто так ничего не бывает…
Развернулся и пошел по своим делам. А Виктория так и осталась стоять. Как будто окаменела. А потом побежала с подворья со своей коляской. И клялась себе, что ноги не здесь больше не будет. Потому что не любит, оказывается, ее Бог. Только и ждал, чтобы наказать.
Так и убежала бы, наверное, навсегда. Но заметила Викино состояние одна их старенькая прихожанка.
– А ну-ка, постой, – схватила она Вику за руку. – Посмотри на меня. Что с тобой?
– Да пустите вы, – вырывалась та. – Больной ребенок у меня! Даун! Что смотрите? Тоже думаете – по грехам?
А та обняла, прижала к себе. Вика сначала вырывалась, потом повисла у нее на шее и рыдала уже в голос. А старушка гладила ее по голове, как маленькую.
А потом сидели они долго на лавочке, говорили... Вика – о себе, о муже, о Генке, о том, что сказал ей отец А. О грехах, о наказании.
– Что ты, милая, какое наказание! Человек же, ребеночек… Батюшка наш молодой просто, как лучше хочет… Неужели дал Господь Генке твоему жизнь только для того, чтобы разрушить всё, чтобы наказанием он стал? Детки – это дар Божий. А Он все делает по любви. И ради любви.
***
Много о чем еще говорили. Но главное, что схватилась Вика за эту новую соломинку. Первая сломалась, но Господь ей эту протянул. Удержалась на краю бездны и никуда из храма, слава Богу, не ушла.
Прихожанка эта стала Генкиной крестной. А крестным – храмовый сторож. Крестил отец А. Других священников в тот день не было. Делал это немного растерянно. Как будто не понимал, зачем в его раз и навсегда заведенный приходской порядок внедрилось что-то «инородное», неправильное.
Вика старалась этого не замечать. Старалась побороть в себе обиду. Тем более, другие прихожане, узнав о том, что у них в храме появился солнечный малыш, окружили семью теплом и любовью.
Исповеди ее и мужа отец А. так же молча выслушивал. И в конце каждый раз спрашивал:
И это всё? Больше ничего не хотите сказать?
Как будто хотел услышать какой-то страшный грех, за который Господь их и покарал. Может, и не ждал, но Вике тогда так казалось.
А вскоре у отца А. с матушкой родился их третий ребенок. Сын. И так же, как и Генке, радовались ему прихожане. Жизнь текла своим чередом…
Прошли месяцы, потом год. Подрос Генка. Был он спокойным, дружелюбным. «Ходил» по рукам храмовых бабушек, радостно улыбался им, обожал обниматься, чем приводил их в полный восторг. У многих – внуки далеко, а любви и ласки всем хочется.
А вот батюшкин был другой. Он совсем не улыбался и не шел ни к кому на руки. Матушка и рада была отдать кому-то хоть ненадолго, устала, но мальчик сразу начинал кричать. Он вообще кричал громко и много. Все службы измученная мать проводила с ним на улице. Иногда и ко Причастию его поднести было проблемой.
– Помню растерянные глаза отца А., – рассказывала мне Вика. – Он же всегда говорил на проповедях, что по тому, как ведет себя ребенок в храме, можно понять, как живет семья.
***
Матушка ходила с сыном по врачам. Вика знает, что сначала отец А. был против: «Перерастет, нечего из ребенка инвалида делать». Инвалид и правда в его правильную жизнь никак не вписывался. Но в итоге сдался.
Через год мытарств врачи поставили мальчику диагноз: аутизм. Говорили, что отец А. ездил куда-то в отдаленный монастырь, к старцу. О чем они там говорили – неизвестно. Но приехал батюшка оттуда каким-то другим. Размягченным что ли...
Однажды после службы он окликнул Вику:
– Виктория! Подождите, пожалуйста... Я хотел… Простите меня!
Моя знакомая подружилась с матушкой. Они с той старенькой прихожанкой стараются ей помогать с детьми. Генка-то особых хлопот не доставляет. Вика любит его без памяти и сама не верит, что жить когда-то из-за него не хотела. Да его все любят. Даже особый сын батюшки. А он тяжело идет на контакт с детьми. Да и со взрослыми тоже.
Отец А. сначала всё очень непросто переживал. Так же, как и Вика когда-то, спрашивал себя: «За что?» Матушка его рассказывала. И очень боялся: чтó скажут прихожане? Вроде как священник, а тебе «по грехам». Но шло время, и он «вырос». Священники ведь тоже растут.
Он так же любит порядок, но уже не раздражает его сдвинутый с места подсвечник. И никому он за него не высказывает. Сам поправляет, если надо.
– Здорóво, брат Геннадий, как дела? – приветствует он Генку при встрече. – Рад тебя видеть. Заходи с мамой-папой в трапезную. У нас пироги.
Смотрит тепло, а не как раньше – с опаской. И проповеди его давно другие:
– Легко жить тем, кто принял волю Божию! – часто повторяет он. – Даже если нам эта воля кажется странной, неправильной. У людей один порядок, у Бога – совсем другой. Но Господь всё делает по любви. Этой Любви Он учит нас. Аминь!
... Я еще думала, что было бы очень здорово, если бы эти проповеди услышал парень, выгнавший инвалида из нашего храма...