Любовь на курсе
Наше описание Курса было бы неполным, если бы мы обошли такую категорию человеческих отношений, как любовь. Это понятие настолько обширное и в жизни всеобъемлющее, что, прежде чем к ней подступиться, следует договориться, что мы разумеем под словом «любовь», о диапазоне и разновидностях её проявлений на Курсе и об объектах её предпочтений в период с 1972 по 1978 годы. Если этого не сделать, хотя бы в общих чертах, мы окончательно перестанем понимать друг друга.
Чтобы не запутаться, прежде всего, разделим любовь на телесную и духовную. Возможно, нам удастся найти на Курсе примеры крайних степеней любви: как выходящие за рамки общепринятых отношений, превращающих человека в животное, хотя человек отчасти таковым и является; так и образцы проявлений высших духовных высот любви человеческой. Попытаемся найти разные проявления этих чувств среди наших однокурсников. В любом случае жизнь есть жизнь, и не нам от неё прятаться или отворачиваться от неё.
Наверное, следует разделить период обучения в Ленинграде, условно: на жизнь казарменную, первые три года; и на – свободную, в последующие годы. Разумеется, любовь в эти периоды проявлялась по-разному, в зависимости от того, на кого она была направлена и от каких условий она зависела. Следует учитывать также, что с каждым последующим годом мы взрослели и набирались жизненного опыта во всём спектре любовных отношений.
На первом курсе по особенностям проявления любовных страстей всех нас можно было условно разделить: во-первых, на юношей; во-вторых, на неженатых, но уже мужчин; в-третьих, на мужчин, уже связанных супружеством. На момент приёма в ВМА разница в возрасте наших однокурсников варьировала: от 16-17-летних, только закончивших школу; военнослужащих из армии 20-22 лет; до поступивших вместе с нами 25-26-летних офицеров; и эта разница составляла в крайних группах почти 10 лет. Разумеется, и опыт любовных страстей располагался в самом широчайшем диапазоне.
Любовные переживания и кризисы на курсе
Шизгара ("She’s got it" – Он у неё есть) или у него её нет.
Наиболее тяжёлым для всех, кто учился в академии, оказался второй курс, можно сказать, наибольшая учебная нагрузка с любовными чувствами образовывала взрывоопасную смесь, когда возбуждение и гнев неудачливого влюблённого на фоне нервно-психических перегрузок нередко оборачивались против него самого.
Вспоминается случай, когда мы учились уже на 3-м курсе, а рядом с нами в общаге-пентагоне на одном этаже через условную перегородку в виде деревянной решётки располагался 2-й курс, кажется, 3-го факультета. Так вот, в один из весенних дней разнёсся слух, что кто-то из этих второкурсников порезал себе вены из-за несчастной любви. На нашем Курсе это не нашло никакого понимания.
Более того, после этого случая, когда второкурсники выстраивались на вечернюю поверку, кто-нибудь из нашего Курса, в то время мы уже обходились без поверки, проходя мимо решётки громко объявлял строю 2-го курса: «Закончить поверку! Режьте вены и ложитесь спать!»
Впрочем, и у нас на 2-м курсе было подобное происшествие. Один из наших самых молодых однокурсников Женька Маладец (фамилия изменена) познакомился с девушкой из Прибалтики и, испытывая чувство влюблённости, переписывался с ней, мечтая о ней. В довершение ко всему, у него накопились задолженности по гистологии и анатомии, и его не допустили к экзаменам, а это, безусловно, стрессовая ситуация.
И вот однажды на фоне этих обстоятельств его нашли в комнате без сознания с письмом, в котором девушка порывала с ним, так как нашла другого. Сначала подумали, что он отравился – самоубийство на любовной почве. Спустя некоторое время сознание к нему вернулось, но ноги отказывали его слушаться, и так продолжалось несколько дней, а когда заговаривали о письме, он снова терял сознание. Наконец его поместили в клинику нервных болезней с диагнозом: «Реактивные последствия истерии».
Всё это время на нашем Курсе не знали, что и подумать. Тем более, унесли Женьку на носилках без сознания с предварительным диагнозом: «Острое отравление» и непонятным прогнозом. Однако все отнеслись к происшедшему с пониманием, сочувствием и с симпатией к Маладцу, никто над ним не подтрунивал и не издевался. Свидетельство тому: наш однокурсник Шустов, почти моментально отреагировал своим виденьем этой необычной истории.
Поэтическое и музыкальное отражение событий
Съедали быстро мы обед
И на дорогу выбегали,
И, позабыв десятки бед,
Мы письма от любимых ждали.
Кому-то письма из Москвы
Или с Урала приходили.
Но Маладца забыли вы,
Его вы, верно, не любили.
И только чёрное письмо,
Затеряваясь на разъездах,
От вас к нему всё шло и шло
До казарменного подъезда.
Когда с гисты (Кафедры гистологии) несли его, когда он был уж в лапах смерти,
Письмо всё шло, письмо всё шло,
Он не читал его, поверьте.
Но вот однажды в чёрный день
Нам передал письмо Мамонов.
Его не омрачила тень:
Он мёртвый был и без погонов.
Письмо, конечно, мы прочли –
Уж вы простите нам, солдатам.
Писали вы, что наконец
Вас и другие «обслужили»,
И вам не нужен Маладец,
Который, в общем, не двужилен.
Как вы могли для слушака
Найти паскудную ту фразу,
Как ваша женская рука
Строки той вывела заразу.
Ну что ж, живите с тем, с другим,
Который «это» лучше может
И предавайтесь с ним любви –
Погибший вас не потревожит.
Где это всё гнездилось в вас?
А он – он больше вас не ранит.
Не уважающие вас
Покойного однополчане.
По поручению слушателей курса. С.Ш».
Удивительное дело, стихи Шустова, очень часто можно было использовать для песенного исполнения, они легко ложились на тот или иной мотив. В начале 70-х годов на Западе и в СССР тоже был очень популярен шлягер группы «The Shocking Blue» – «Venus (Венера / Шизгара)» и это заводное музыкальное произведение, как раз в это время, долго крутилось у меня в голове. Кроме того, я слышал и дворовую произвольную русскую версию перевода. Ну вы, наверное, её помните:
«Я шёл домой, слегка качаясь, / Как крейсер направляясь в порт, / И вдруг отчаянно ругаясь / Навстречу мне по правый борт / Шесть гадов / Здоровых шесть гадов / Шесть пассивных, агрессивных / Шесть гадов. / Насчёт курить вопрос задали / А я ответил, мол, не дам / За что меня слегка помяли / И накидали по рогам / Шесть гадов / Здоровых шесть гадов / Шесть огромных, вероломных / Шесть гадов» …и т.д.
На Курсе Дэс и поклонник вокально-инструментальных ансамблей, гитарист Гога Бараташвили, и некоторые другие наши сокурсники, замыслили создать свой курсовой ВИА, но возникли сложности с репертуаром, и тогда я предложил использовать стихи Шустова (подражание К. Симонову), переложив их на мотив «Шизгара». Вот что из этого тогда получилось:
Съедали быстро мы обед
И на дорогу выбегали,
И, позабыв десятки бед,
Мы письма от любимых ждали.
Ирэна, дорогая Ирэна
Вы ведь не любили,
Вы его забыли
О! Ирэна!
Кому-то письма из Москвы
Или с Урала приходили.
Но Маладца забыли вы,
Его вы, верно, не любили.
Ирэна, непростая Ирэна
Вы ведь не любили,
Вы его забыли
О! Ирэна!
И только чёрное письмо,
Затеряваясь на разъездах,
От вас к нему всё шло и шло
До казарменного подъезда.
Ирэна, сволочная Ирэна
Вы ведь не любили,
Вы его забыли
О! Ирэна!
… и так далее по тексту «реквиема о Маладце» Шустова. Песня получилась – что надо! Но на генеральной репетиции она была забракована секретарём комсомольской организации факультета Юрой Клименко, как безыдейная. Он всё выспрашивал: «Чьи стихи?» А мы отшучивались: «То народные, то Константина Симонова, то шесть гадов написали, каждый по куплету…»
«Жалезный» сердечные дела
Ну а третий оказался «жалезный».
Да, мы были не железные, хотя многие пытались представить себя «Железными Дровосеками» – без сердца. Хотя, напротив, как показывала жизнь, обладали чувствительными, «горячими» сердцами. Впрочем, «холодной головы» из набора небезызвестного «Железного Феликса» многим, просто-напросто, не хватало. Наверное, не было на Курсе Воробьева никого, кто бы не испытывал влюблённости с тоскливо-печальным исходом или любви без счастливого конца и некоторые от этого теряли голову. Всякое бывало. Хотя, понятно по-человечески, каждый из нас любовные чувства переживал по-своему.
А вот классический пример любовного треугольника, наблюдаемый на нашем Курсе, когда двое друзей – Проха и ещё некто – влюбились в одну девушку и решили, всё-таки, эту непростую любовную ситуацию посредством более зрелых мужских отношений, как нас учили, и как должен поступать настоящий друг: «А если случится, что он влюблён, а я на его пути, уйду с дороги, таков закон, третий должен уйти».
Проха «ушёл», но сильно переживал, ему было больно. Это было видно каждому на Курсе. А когда его лучший друг Володя Барашков понял, что эти переживания из-за дел сердечных, удивился и сказал: «Не ожидал от тебя. Я думал – ты железный». Эти слова послужили поводом к написанию Вульфием поэтического текста на мелодию советской песенки: «Я шагнула на корабль, а кораблик / Оказался из газеты вчерашней»:
По асфальтику весна расплескалась,
По весне щебечут пташечки песни.
По весне она с тобой целовалась.
Ну а третий оказался «жалезный»
(Последние две строчки в каждом куплете исполнялись 2 раза).
По Неве весна кораблик качала,
Ну а в ней любовь в обнимку с печалью,
И на вас её слезинка упала.
Ну а третий оказался «жалезный».
В новом качестве живётся прекрасно,
Веселились вы, играли в задоре.
Поскользнувшись на обрезке колбасном,
Третий грохнулся в пустом коридоре.
Удивленье отразилось на лицах:
Что за фокус? Это, ах, интересно.
Разве мог «жалезный» так расшибиться?
Притворяется, наверно, «жалезный».
Предполагается, что Вульфий был посвящён в перипетии этого любовного треугольника, но его деликатность не позволяла ему раскрывать, кто были – «некто» и предмет обожания – из-за которой «третий грохнулся в пустом коридоре». Не буду и я омрачать их светлые отношения своими предположениями и догадками, пусть это так и останется нашей курсовой нераскрытой тайной.
Предыдущая часть: