О чем может размышлять пятидесятилетний профессор? – о выходе на пенсию рано; о том, как нянчить внуков – не случилось пока.
А на дворе меж тем стояла суровая поздняя осень, когда уже облетели все листья, а зима и не думала начинаться. Противно, грязно, холодно, не поймешь, как одеваться: подует ветер – проймет до потрохов, безветренно – сразу же начинаешь задыхаться под курткой, приходишь с прогулки – хоть отжимай. На улицу выползать неохота, только по сильному принуждению, против собственной воли. С утра еще темно, к вечеру уже темно. Днем обычно темно, свет только изредка выключаю в кабинете, а так даже клавиши компьютера не вижу. Собака, и та, поджимает хвост с всем своим поведением показывая, что негоже выгонять ее с дивана.
Укутаться пледом по самую голову и согреваться кружкой горячего чая с лимоном – пожалуй, лучшее решение для подобного сезона. Именно тогда голову начинают посещать странные мысли, например, о том: куда ушли близкие для меня люди? – Я имею в виду не только родственников, но и учителей своих, наставников. Возможно, это лишь кажется мне по причине осеннего сплина, но я считаю, что большинство из них ушли в иные миры именно в этот сезон, который проще назвать периодом бессезонья. От того поздняя осень вдвойне печальней.
И тут я вспомнил, что где-то читал или слышал, что и после смерти люди продолжают заниматься своим делом, если, конечно, они занимались им с полной отдачей в жизни земной. Если же непонятно чем страдали, то и в тех мирах ждет их труд наподобие сизифова. Мне стало безумно интересно, кто и чем занят. С кем-то я не договорил, не обсудил самое важное. С другой стороны, хотелось хоть на мгновение понаблюдать и за теми, чьи имена я упоминал на вводных лекциях для студентов, или те, чьи изображения украшают начальные страницы многих учебников. И поддался на этот соблазн…
В один из декабрьских вечеров, едва я вернулся с прогулки с собакой, я почувствовал близость неизведанного ранее города. Контуры его виднелись вдалеке, манящие и прекрасные. Я как бы с горы или вершины холма спускался к нему. Узкие кривые извилистые и запутанные улицы поджидали моих шагов. Крыши, уходящие за линию горизонта и теряющиеся в туманной дали или непонятных сумерках, были готовы подарить тепло временного пристанища. К слову, иного освещения, кроме как сумерек, здесь и не бывает. Днем сумерки чуть менее концентрированные, словно разбавленные водою. К вечеру – густые и липкие. Ночью – жадно проглатывающие любой свет на расстоянии вытянутой руки. И тени не видно.
Здесь не бывает ветров. Поэтому всегда душно. А запахи, если и встречаются, то всегда обильны и тошнотворны. Они избыточны и гротескны. Звуки ленивы и неторопливы, легко могут обманывать человеческое ухо, представляясь не тем, что есть, или маскируясь под совсем иное. Чем дольше я здесь находился, тем больше понимал, что нельзя верить ни слуху, ни зрению, ни обонянию. Привычные органы чувств бесполезны. Так же, как и на Земле, собеседник твой может лить из кувшина елей, а сам при этом точить острый нож за пазухой. Приходилось ориентироваться только на собственную интуицию и чутье.
С высоты город для многих выглядел бы странно и непривлекательно. Античные здания соседствовали со средневековыми и современными, каменные дома вплотную примыкали к деревяным лачугам. Пустыри запросто граничили с шикарными садами и парками, что часто незаметно перетекали друг в друга. Мостовых почти не было, поэтому ступать приходилось по грунтовке, изрядно размытой дождями и размусоленной колесами конных и моторных экипажей.
Я уж промолчу о том, что привычная мне мобильная связь не работала. Не было также телевизора, радио. Газеты откуда-то иногда появлялись, но заголовки в них были из истории. Мне не было интересно читать про отплытие «Титаника» или же эпидемию испанки, ибо я загодя знал итог. Современные новости я получал из иных источников, о которых пока не скажу.
(Продолжение следует)