«…сколь горя пережило довоенное и военное поколение, что и не сыскать в мире народа, который бы столь пролил крови своей, так перемучился, переломался за полвека, а посему иногда прикинешь: да как же было русскому народу не загулять, не удариться во все тяжкие, чтоб хоть в вине, в грехе утопить мучительную память о пережитом… хоть в пьяном кураже заявить попранное достоинство и… на своем же ближнем и выместить все обиды за узаконенные оскорбления, унижения. Добра-то в этом, конечно, мало, разве что понять можно, пожалеть можно… Но ведь народ и не ударился во все тяжкие, не озлобился, не изжил в душе Божественный свет любви к брату и сестре во Христе».
Анатолий Байбородин
Справочно: Байбородин Анатолий Григорьевич (род. 24.03.1950 г.).Прозаик, публицист, детский писатель, редактор. Родился в забайкальском селе Сосново-Озерск в большой многодетной семье. Яркий, самобытный представитель сибирской литературы, продолжающий лучшие традиции «деревенской прозы». Автор книг «Поздний сын», «Боже мой», «Не родит сова сокола», «Утоли моя печали», «Диво», «Русский месяцеслов»; а также публицистических сборников «Слово о роде и народе», «Русские думы». После окончания филфака Иркутского университета, работал корреспондентом районных и областных газет, преподавал литературу в школах и университете. Несколько лет был главным редактором журналов «Сибирь», «Иркутский кремль». Составитель сборников по традиционному быту сибирского крестьянства, народному мировидению. Автор книг о старой и современной деревне, часть из которых была переведена на иностранные языки. (Чехословакия, Германия, Франция). Лауреат многих престижных премий. Четыре Всероссийских литературных премии присуждались автору в течение нескольких лет (1995 г., дважды 1999 г., 2007 г.). В Иркутске писатель был дважды удостоен Губернаторской премии, одна из которых «За достижения в искусстве и литературе». В 2025 году ему вручена Патриаршая литературная премия имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия. Живет в Иркутске.
***
Среди неисчислимых героев современной сибирской литературы – в рассказах, повестях и романах – то и дело стремительно мелькают голые пятки босоногого, ушлого и сметливого пацаненка, что чешет сейчас по улице забайкальского села, которое раскинулось на берегу большого озера, – Ванюшки Краснобаева. Родом Ванюшка из многочадной семьи, где по ночам горячей молитвой оберегает детей от беды смиренная крестьянка.
В избенке её то и дело терзает гармошку «подверженный зеленому змию» («в трезвые дни работящий и умелый, а во хмелю худой») муж-фронтовик, изломанный войной. И хоть вернулся он с фронта, слава Богу, живым, до сих пор воюет – до зубовного скрежета стонет по ночам и бредит огневой атакой.
Такая знакомая до боли картина послевоенной русской деревни…
Много забот у богоданных друг другу Краснобаевых. Но больше тревог с последним сынишкой – поскребышем. У старших все по чину, а этому то нос разобьют на озерном ледовом побоище, то налепят таких затрещин, что искры из глаз. Чтобы не ударить в грязь лицом перед суровым тятей на заготовке дров, шестилетний Ванюха с натугой тянет вместе с ним пилу-двуручку, подбадривая себя самодельной песенкой: «Вжик, вжик – я мужик! Вжик, вжик – я мужик!». Но тот его все же недолюбливает и за мужика не считает. Уж больно блажной, пустяшный мальчонка для хозяйства растет. Выдумщик, фантазер, каких давно в родове не бывало!
Неуемные, улетные фантазии то и дело вырывают Ванюху из трудовых будней, подбрасывая к небесам. И ведь годы его не меняют! Вроде подрос уже, но увлечется на уроке стишком о барышне-девице и тут же вообразит себя ее мужем, да так, что до ушей зальется румянцем. Прочтет в учебнике «труд сделал обезьяну человеком» – и сразу «видит» живую, потешную картинку: «вертлявая мартышка пилит и колет дрова, постепенно обращаясь в человека». Душа его чаще живет в придуманном мире, где то и дело «почудится, покажется и приблазнится» ему то, что не видят другие.
И вот же диво! Именно его выделит среди учеников молодая литераторша Серафима Ивановна. В нее, изящно по-городскому одетую, влюблены в классе все пацаны. И даже Маркен – грубиян, драчун и второгодник, которому литература вообще до фонаря. Когда при ее виде зайчонком затрепыхалось сердце и у нашего Вани, Маркен обернулся соперником. По ловкости и умению мужской работы Ване с ним не тягаться, тот дрова колет играючи, со звоном. Любое хозяйское заделье в руках его горит и спорится. Зато у Вани есть утаенная от всех сердечная тайна, до которой его матерому дружку как до луны и обратно.
Едва стихнет в избе дневная топотня матери, братьев и сестер, приткнется он за стол у керосиновой лампы и… сочиняет стишки! Занятие невиданное для большой крестьянской семьи, где работа по хозяйству нескончаема. Летом огород и покос, осенью картошка, ягоды, грибы, «с июня до белых мух – рыбалка». Нужно накормить скот, вычистить стайки, отыскать заблудшую корову, приволочь с озера во флягах воду, наколоть дрова и сложить поленницу. Да не абы как, а так, чтобы издали было видно: живут здесь не какие-то голодранцы, а работящие, запасливые хозяева, которые знают цену и труду, и красоте укладного крестьянского быта. С одной стороны, ребята изгаляются над Ванюхой, с другой– завидуют, ведь тот запросто ходит в учительский барак за книгами русских классиков. Пошто этой белой вороне такая честь? И невдомек им, что досталось их сверстнику по наследству редкое, дороже бриллиантов, сокровище – самоцветный, украсный, усмешливый народный язык.
И хоть живет простой народ после войны небогато («стоит печа – есть неча»), все же дорого ценит во́ время молвленное красное словцо! Ванюшка уразумел это рано, в самом розовом детстве. В запасе у него с малых лет чего только нет: шутки-прибаутки, байки, частушки, пословицы и поговорки. На все случаи жизни! Всех членов Политбюро наперечет знает, отец научил. Едва в брюхе от голода «черти кулачками застучат», как наш малый тут же – вон со двора! В печальное либо веселое застолье – туда, где звучат песни или молитвы по покойнику. Притулится на лавке у соседей и ждет, когда можно свои сокровища рассыпать. Отгорюет, отмякнет после рюмочки душа хозяйки, у которой дочь-невеста в чужой дом уходит, вот тут-то и сыпанет он «из кармана» свое богатство. Всегда к месту – то поговорку ввернет, то частушку протараторит, да так звонко, что хозяева одарят его творожной шаньгой! (Дома-то у него они в редкость!) А напоследок, стоя у порога, еще и присказкой блеснет перед честным народом:
Спасибо за обед, наелся дармоед.
Благодарю за хлеб, за кашу, за милость вашу.
Бог напитал, никто не видал,
А кто видел, тот не обидел.
Глянь, а ему уж вторую, черемушную шаньгу отсулили! То-то радость малому!
***
Пройдут десятилетия… Крестьянский сын Анатолий Байбородин уедет из родного Сосново-Озерска, закончит в Иркутске университет, получит диплом журналиста. И понесется стремительно вдаль, петляя на крутых поворотах, его непредсказуемая судьба. Несколько лет промотается он корреспондентом по совхозам. С женой и дочкой поживет на БАМе, воспевая магистраль века. Вкушая скудный хлеб вольного художника, помашет метлой дворника. Потом укоренится на кафедре журналистики родного университета, где много лет подряд будет читать студентам курс по стилистике русского языка. А дальше – выше! Напишет книги, которые издадут в Москве и переведут за рубежом. Возглавит альманах «Сибирь», получит много престижных литературных премий. И все чаще будут называть его ярким, самобытным писателем Сибири, ловцом словесного «жемчуга», волшебным затейником кружевного русского слова.
Ловец – слово легкомысленное, в нем много дармовой случайности, нежданной улыбки судьбы. Для него больше подходит другое – старатель. «Мой творческий стиль совершенно нетипичный, – признается однажды автор, – я пишу десятилетиям – сразу три романа, десять очерков, рассказов. Бросаю, возвращаюсь, редактирую уже напечатанные произведения и так далее. И при этом делаю много исследовательской работы». Итак, старатель… Если заглянуть в разные словари, в этом старинном, забытом слове откроется много глубоких значений. Происходит оно от глагола «старательствовать», то есть усердствовать, стремиться к своей мечте, постоянно преодолевая при этом трудности. Старателями в прежние времена называли тех, кто упорно искал золото, драгоценные и цветные камни в горах. Человека, который постоянно заботился, имел попечение о ком-то или о чем-то также величали старателем.
Старательство и попечение писателя Анатолия Байбородина связано с народным поэтическим словом, которое он добывает в плодоносных месторождениях диковатой сибирской земли, вспаханной и засеянной крестьянским миром. Сельчанин от колыбели до юных лет, он, как и другие представители «деревенской прозы», выломился после школы из народной почвы, осел в городе и тем обрек себя на постоянную душевную смуту.
Между двумя мирами – деревней и городом, народно-сказовой и светской культурой то возлетает, то мается в творчестве душа талантливого писателя. Больно отрываться от деревни, сложно приживаться в городе, потому как: «Душно, скушно, гибельно сельской душе в бетонной пещере...». Выходец из потомственных крестьян, выученный в городском университете, погруженный в классическую культуру литературным ремеслом, белой «ученой» вороной выглядит он среди бывших земляков. В деревне – чужой среди своих, в городе – свой среди чужих… Трудно сказать, чего больше – радости или боли – привнесет в его творчество это пограничное «зависание» между двух зовущих огней. С одной стороны, оно даст ему способность приметить в городской жизни то, к чему обвыклись, не замечая этого, сами горожане. «Иван на своем веку дважды или трижды мимолетом, мимоходом навещал буржуйские дворцы, дивясь чудовищной роскоши и мужикам да бабам, похожим на манекены, что красуются в витринах богатых лавок. Пластмассовые манекены … вроде нежить и нерусь… говорили на пластмассовом наречии, глядели погашенными фарами на Ивана, голодранца, нищеброда».
Привычный «водитель кобылы», зорко заметит он забавную неувязочку в стихах великого Пушкина «Его лошадка, снег почуя, п л е т е т с я р ы с ь ю к а к-н и б у д ь …» (Плестись рысью лошадь не может, ведь рысью на самом деле называется ее ускоренный бег). Но, с другой стороны, – узреть в деревне глазами «огорожаненного» гостя такие детали, которым здешние жители не придают особого значения. Похоже, Ванюшка
Краснобаев, малолетний герой последних сочинений (во многом автобиографичных), смог наконец-то залечить в душе писателя давнее болезненное раздвоение.
Особенно часто стал писать о нем наш автор последние годы, обозначив свои сочинения на эту тему как сказы о старосельской жизни, куда вошли «Покровские гостинцы», «Полуношная птица», «Ванюшка-побирушка» и последняя повесть «Дрова». Прочесть их можно в электронном варианте на многих литературных сайтах страны (МОЛОКО, «Родная Кубань» и других), а также в российских журналах. В каждой из этих занимательных историй вновь явится перед нами беспокойное, бедовое чадо Аксиньи и Петра Краснобаевых. «Все Ваня да Ваня!», – попеняет иной читатель. Не пора ли сменить героя? Но автор замыслил с ним нечто особенное. «Создав героя, созвучного мне характером и судьбой, – поясняет Анатолий Байбородин, – из повести в повесть решил я написать судьбу одного и того же человека от рассвета до заката. Дерзнул живописать золотое кольцо человеческой жизни, которое завершается, когда счастливо смыкаются ангельское младенчество и ангельская старость».
Последняя повесть «Дрова» по числу страниц самая большая из этого цикла. «Поленницу» из четырех рассказов, в нее вошедшую, сложил автор ладно, на загляденье. Казалось бы, ну что интересного можно рассказать о дровах и простой деревенской поленнице? Но, оказывается, зайти к ним можно с неожиданной стороны, мудрено и затейливо: «Намедни листал Иван (повзрослевший Ванюшка – Л.Л.) альбом Нестерова, и с умилением узрел цветные репродукции с картин, где преподобный Сергий Радонежской, вроде мужика деревенского, в паре с послушником пилит кряж… Вот ведь, светоч земли русской, вровень святым апостолам, а тоже дрова пилил, подобно мужикам сермяжным. И обуяла Ивана гордость за дровосеков, в чей стан и прибился в таежном малолетстве». Заглянув в библейские времена, где у хлипкого костерка из хвороста зябнут изгнанные из рая Адам и Ева, заново перечитав по выбранной теме стихи русских поэтов, припомнив народные песни и частушки, автор вошел в это слово, как в просторный, не одним поколением обжитый дом, увитый по ставням резными украсами. И, распахнув его окна, открыл нам объемный, многогранный крестьянский мир с его вековечной глубиной и народной мудростью.
Старосельские сказы о дровах похожи на большое холщовое рядно. Сотканное в своей основе из суровых ниток крестьянского быта, поверху вышито яркими, цветными стежками: байками, частушками, пословицами и поговорками. А их у автора – несть числа! «Горе забывчиво, память заплывчива», «У Егорки все отговорки», «Дров ни лучины, а живут без кручины», «Бедная избушка небом крыта, светом горожена», «…нашей Шуре, глупой куре, палец покажи, ухохочется», «Ели, пили, веселились, а наутро прослезились». Трудно остановиться, выписывая для себя всю эту роскошь стихийной народной речи – не в бровь, а в глаз нацеленную народную мудрость.
Саднящая память о войне и ее трагических утратах, бедный послевоенный быт забайкальского села, колоритные портреты односельчан, мастерство деревенских умельцев (дровосеков, каталей, рыбаков и бахарей), радости и печали ранимого детского сердца – много интересного найдет для себя читатель на страницах повествования. В лучших традициях классической деревенской прозы погружает нас писатель в поэтическую Вселенную сибирского крестьянина, где ритмично вычерчена круговерть деревенских хлопот. Все в этом мире вступает в свой строгий черед, всему живому определено здесь место, даны сочные, полнозвучные краски и запахи. Удивительно только, как в бесконечной череде надсадного крестьянского труда рождаются такие тонкие, созерцательные души, как у нашего пострела.
Таежное малолетство Ванюшки окутано нежными образами мифологического сознания крестьян, мелодичным ритмом древнего сказового стиля: «На Сретенье Господне встретилась Зима с Весной, обнялись троекратно, и повеяла с лазурного неба оттепель, повисли с драневых крыш ледяные титьки, забренчали капели…». Возвращаясь в детство, автор дарит и нам утраченную с годами острую радость волшебного видения мира: «С вечера светил ясный месяц, и на белом пустыре, посреди ковыли скучала беловолосая дева Зима-краса, долгая коса; красовалась в белой шубейке, подпоясанной красным кушаком, и, переминаясь с ноги на ногу, поскрипывала белыми катанками, а ладошками в пуховых варьгах похлопывала по рдеющим щекам».
Слегка приоткрывая тайну рождения последней повести, автор оговорится: «В заготовку дров дивом дивным вплетались потешные и поучительные истории с характерами и судьбами…». Первые ее страницы отданы отцу. Петр Краснобаев хозяйственный мужик, раненный в сердце страшным опытом войны и потому нередко попивающий. В трезвые дни для сельчан он вроде русского барона Мюнхгаузена. Легкая, вольная фантазия его скрашивает тяготы сельского труда. Вдохновенно заливает он мужикам байку о том, как играючи добывал косачей на лесном кордоне. «На кордоне-то, паря, браво жили: их тьма была, сидят, как вороны, на деревьях, хоть за хвост их имай, оне сытые, лететь не могут. Кучно сидели… В осенину окно откроешь, и с окна стреляшь, вот те и уха из петуха…». У этого хваткого простого мужика можно многому научиться. К примеру, трудовому воспитанию своих чад. Совсем мал еще Ванюшка, да и лениноват порою. Вот и приходится отцу ломать голову – как приохотить мальчонку к делу, приучить к бесконечной крестьянской страде? А вот как!
«Отец, ободряя трудовой азарт малого, важно повелевал:
– Убирай, Ваня, чище – царь поедет. Поглядит, похвалит да, глядишь, и гостинец поднесет. Пряник печатный…
Ох, мамочки родны, сам царь поедет… где лесничья изба! А вдруг пряничком угостит, а печатный пряничек – не шаньга творожная… Услышав про царя-батюшку да про печатный пряник, бегал Ваня мурашом по деляне, волочил сучья до кучи; запинался о замшелые валежины, падал, вздымался, воображая, как на пятерке белых коней катит царь в золотой карете, с золотой короной на русых кудрях… О царе поминал отец не случайно, готовили дрова подле старомосковского тракта, по коему цесаревич Николай изволил ехать из Читы в Верхнеудинск».
Вот вам, дорогой читатель, мудрый урок художественной народной педагогики, без крика, укоров и родительского гнева. В нем и тепло, и забота, и уважение к труду ребенка, и творческий подход к его внутреннему миру. Наделенный от отца богатым воображением «непутный» сын возмужает, пройдет сквозь пепелище житейских страстей, но и в зрелых летах, густо посеребривших его голову, не расстанется с этим счастливым даром, удобренным отцовскими байками.
Царский печатный пряник, так и не полученный в детстве, аукнется ему, уже зрелому писателю, одним забавным видением. И случится это в лесу, на даче. Одетый в линялую лопоть и подшитые катанки пойдет наш автор в распадок, на заготовку дров. Притомившись, присядет на поваленное дерево, задремлет. Тут-то и привидится ему подернутая горечью картина: «Рвану в столицу и – в Кремль в эдаком облачении… Выходцев при серпе и молоте и в Кремле с хлебом солью встречали, а ныне Кремль скажет: “Какой ты, Ваня, и писатель, коли в телогрейке… Чучело замшелое, и ездишь в дачной электричке да в раздрызганной маршрутке, где народу битком, как сельдей в бочке, а путние писатели живут кум королю, из Парижа не вылазят, обитают в хоромах, катаются на легковушках”». Сам автор улыбнется ей сквозь слезы… По сей день, оговорится он позже, христарадничают с протянутой рукой талантливые, но не пробойные писатели, выпрашивая у государства жалкие гроши на издание своих книг.
Нежной, трепетной любовью овеяны в повести Байбородина воспоминания о родимой матушке, ласковые руки которой «пахнут добром, молоком и ржаным хлебушком». «Вертелась мать, что береста на огне, обрастая домашними заботами-хлопотами, денно и нощно печалясь, чтобы домочадцы были сыты, одеты, обуты, чтобы не мычала голодная корова, не визжала чушка и огород не зарастал дурно пьяной травой. Зоревые молитвы и заботы – материн свет в окошке; и, бывало, обезножит (страдала ревматизмом, обретенным на рыбалках и болотистых покосах), и все одно – не сидит сложа руки, а топчется по кухне, опираясь на спинку стула, толкая его впереди себя, словно поводыря». И еще о ней же, «вдосталь хлебнувшей горюшка в земной юдоли»: «Благодаря матери, перво-наперво, все мы выросли и, по деревенским меркам, вышли в люди; благодаря матери и отец, видя редчайшую, многотерпимую любовь, служение до полного самоотречения, каялся и не терял лица человеческого, и в нашей ребячьей памяти навек остался все же хозяином, отцом».
Одиннадцать детей родила Софья Лазаревна Андриевская, мать писателя, ставшая прототипом Аксиньи Краснобаевой. Трое умерли во младенчестве, пятерых поднимала одна, без мужа, пока шла война, четверо появились уже после победы. Нелегка судьбинушка у Аксиньи! Под крылом ее мал мала меньше, полный двор скота, огород, да куражливый муж, – того и гляди загуляет! Кажется, и продыхнуть от бесконечных трудов некогда. Но и в нескончаемой бытовой круговерти умеет она отрешиться от земного попечения, глянуть в небо, отворить туда окошечко, чтобы хлынул через него в серые будни, взыграл синей глубиной зовущий небесный свет, что согреет и возвеселит домочадцев. «В Лазареву субботу, накануне Вербного воскресенья, мать смела с углов тенеты, протерла маменькины, тятенькины образа, подмазала глиной и подбелила печь; потом принесла с Уды пук вербы и ведерко дресвы – речного песочка, просеяла его ситом, пережгла в русской печи докрасна, а уж после, усыпав им широкие половицы, вышаркала их веничком–голячком, смыла горячей водой, и пасхально заиграли сосновые плахи, обнажили нежную древесную желтизну».
Если в характере отца Ванюшки уживаются «два мужика, враждебно чуждых друг другу», то образ Аксиньи Краснобаевой напомнил мне лампадку из простого стекла, в которой никогда не угасает тихое, ровное пламя любви к ближнему и дальнему. «Мама моя, – вспоминал писатель, – не ведала грамоты и, послюнявя чернильный карандаш, расписывалась кургузым крестиком – крестьянка-христианка, смиренно несущая к р е с т, – почему и оберегла в душе незамутненную книжной грамотностью, народную сердечную мудрость и жалость к ближнему».
На божничке в доме Краснобаевых то верба, то ветка березки, то крашеные яйца красуются. Пошто и пошто они там лежат? – настойчиво пытает Ванюшка матушку перед Пасхой. Умаянная домашними хлопотами, та ответит, мол, слетит с небес на Велик День ангельская птица, незримо пройдет сквозь бревенчатые стены, поклюет яички и одарит нас добром («Полуношная птица»). Где просто, там ангелов со сто, говорили раньше о таких.
Ни в одной книге по фольклору не найти нам сей дивной птицы, рожденной поэтическим чутьем неграмотной забайкальской крестьянки. То одна из бесчисленных вариаций народного творчества – плодоносная, неоскудевающая почва для светской литературы. Знать бы тогда Аксинье, что много лет спустя, под пером ее сына прорастет из ее ответа диковинный по нежности и красоте образа словесный цветок. «Народилась птица из цветастых языков пламени, повисла над обмершим парнишкой, тихо и плавно взмахивая крылами, распушая долгий радужный хвост, с коего сыпались искры-перышки, перезванивали колокольцами в избяной тиши. Лик у полуношницы человечий, хотя и снежно-белый, а взгляд карих глаз, пристально замерший, проникал в душу…».
Сказочный образ мифической птицы отошлет читателей к древним славянским архетипам русской культуры, ведь эдаких жар-птиц в давние времена можно было узреть в крестьянском быту повсюду: на ставнях избы, на беленой печке, на деревянных блюдах и прялках. Есть в нем и более поздние, уже христианские представления народа об ангельском мире, ведь лик у нее, крылатой, как у херувима, – человечий, а глаза смотрят в душу…
Но не только в кладовую народного языка с ранних лет ввела чуткого к слову сына мать писателя. «Лежа на печи, чуял Ваня: материн говор пахнет смолистым, таежным духом…». Так же, как отец-балагур, одарила она сынишку сказочной фантазией, древними, мифологическими представлениями предков и радужной немеркнущей красотой крестьянской, обрядовой культуры. Под Рождество (мать – Л.Л.) «застилала пол клеверным сеном, вспоминая «Отроче Младо на сене родился в яслях, подле коз и коров”». В Крещенье чертила углем обережные кресты на дверях и окнах. «На Святую Троицу хороводились в избе кумушки-березки – не изба, а роща, и пол, устланный свежескошенной травой – пойменный луг…».
Чтобы восславить Богородицу накануне Покрова, каждый год, по неписаной народной традиции затворяет Аксинья тесто и перед тем, как сунуть в жар брусничные шаньги, ласково крестит старинную подружку – русскую печь. Накануне Ильина дня, оберегая бедовую головушку сына, предупреждает его: «Илья нонечесь шибко сердитый, того и гляди пушнет молоньей вольного, коль в озеро полез…». И тот верит: сорвется с копыта коня Ильи-пророка подкова, падет в реку или озеро, и вода похолодает.
Как яркие вспышки дальних зарниц, освещают пространный авторский текст материны сказы, поговорки и прибаутки, принося с собою то запахи клеверного сена, то свежесть июльского ливня, то блеск ослепительных молний. Уже и матерым мужиком станет Иван Краснобаев, но как только расколется надвое небо, ему и в городе почудится: «Илья Громобой, незримый человечьим оком, разъезжает по небу на телеге, и колеса грохочут на тамошних худых дорогах, переваливаясь и колотясь на ухабах и камнях». В поэтическом мире Аксиньи Краснобаевой с ее детской верой в существование «нежити» (домовых и лешаков) язычество мирно уживается с христианством. Между ними нет войны, потому что благодарная, богобоязненная душа ее и там и там видит лишь красоту сотворенного мира.
Чем-то светлый образ Аксиньи (Софьи Лазаревны) напомнил мне строгие, чистые черты Ирины Григорьевны – матери другого мало знакомого современному читателю писателя Василия Акимовича Никифорова-Волгина. Много тот написать не успел, его расстреляли в годы Большого террора. Но три его книги («Серебряная метель», «Дорожный посох» и «Три святителя») стали высоким образцом русской духовной прозы ХХ столетия. Разница между двумя героинями небольшая. Ирина, мать Васеньки Никифорова-Волгина, родилась в Тверской губернии, жила в городе, муж ее был сапожником. Аксинья Краснобаева («деревня битая», как она говорит о себе) мается с мужем, охотником и скотогоном, в таежной глуши Забайкалья. Обе неграмотны, в домашних трудах покоя не ведают, терпеливо и смиренно тянут на себе пьющих мужей, горячо молятся за чад. И хотя первая неослабно ходит в храм, хорошо знает церковный устав, строго держит Великий Пост, Аксинья живет в те годы, когда церкви рядом уже нет и в помине, лишь на околице села догнивает разоренная часовня.
И все же есть главное, сокровенное, что сближает двух этих женщин. Памятуя о Страшном Суде, обе чутко берегут свою совесть от греха, трепетно, осмотрительно ходят пред Богом, передавая живую веру своим чадушкам. Обе дышат заповедями Христа естественно, как воздухом, вплетая их в свой быт, оценки чужих поступков, слова и помыслы. «Поначалу вор богат, а потом горбат», «Простой родился, вот и Богу сгодился», «Кто Бога не знат, тот стыда не имат», «Сама в грехах, как в шелках, а судить полезла» – то и дело роняет в разговоре жемчужины христианского жития Аксинья Краснобаева, вряд ли сознавая, какие драгоценные, плодоносные зерна сеет вокруг.
Тягостен грех, даже если себя в нем оправдываешь. Пришла раз к Аксинье почтарка Варуша Семкина. Цыганистая и худая, как головешка, соседка с «шипишным» языком. Муж ее пьет беспробудно – до «белочки». Слово за словом обозвала Ванюху побирушкой. Обидой загорелось сердце Аксиньи за малого, тот и без того любовью отца обделен. Терпела-терпела, а Варуша все за свое, чем дальше, тем пуще. Пришлось показать подружке – вот Бог, вот порог! «Распластается бывало Аксинья в пух-прах с Варушей, а на другой день отойдет, да, жалостно помянув Варушкино житье-бытье, застыдится своих же хоть и правдивых, но злых в бессердечной правде беспамятных слов». А когда опять к ней «забежит Варуша, словно вечор не срамила подругу почем зря, Аксинья готова со стыда сквозь землю провалиться, готова в лепешку расшибиться, да только выручить Варушу, утешить занывшую душеньку…» («Ванюшка-побирушка»).
Чуткая совесть помогает ей легко простить злоязыкую соседку. Отходчива, незлобива Аксинья. Схватит полотенце, чтобы отвозить Ванюшку за матерные слова, которые тот принес от мужиков, и сразу очнется «Господи, прости мя окаянную!» (Позже ему объяснит, когда остынет…). Едко подколет похмельного мужа: «Как стайку подладить, дак головушка болит, а как вино лакать, дак, бабенка, подай шубенку…» – и тут же запнется. Сронит в сердцах гневное слово и себя же обвинит: «Оно завсегда так, чужие грехи перед очами, а свои за плечами». «Впрочем, мать укоряла эдак мимоходом, от горечи», – замечает автор, – и лишь во дни отцовских загулов, кои тот по-рыбацки звал заплывами. Богу ведомо, что уж довелось увидеть отцовским глазам в войну…». Видно поэтому, даже крепко осерчав на мужа, чаще всего, скрывая накатившую к нему жалость, Аксинья зовет его «мазаюшкой».
«Эта драгоценная жалость наша…», – напишет однажды Достоевский, размышляя об одном из высших проявлений загадочной русской души. Жалеть по-русски, значит, любить… Так незаметно, исподволь подводит Анатолий Байбородин своих читателей к русским думам, загадкам национального характера. Помянем тут, кстати, еще раз Варушу Семкину, высохшую, как полынь, горемычную бабенку. Казалось бы, вконец измотана она многочадьем, скудной жизнью и запойным мужем. Ан нет! Едва звонким, приманчивым перебором полыхнет в праздник на селе гармошка, первой вылетит в круг Варуша.
Пошла плясать.
Дома нечего кусать,
Сухари да корочки,
На ногах опорочки.
Да так звонко, дерзко проголосит частушку, что поневоле вспомнишь народные сказки, где, унывая от, казалось бы, непосильной задачи, закручинится, бывало, Иван-дурак, и услышит в ответ: «Это горе, чай, не горе! Горе будет впереди…» Только сильный народ, переживший в своей истории немыслимые страдания, способен, как Варуша, прилюдно усмехнуться и возвыситься над своим страданием. Народ, душа и воля которого укоренены не в материальном, а в духовном мире, откуда и черпает он свою богатырскую силу и внутреннюю свободу от золотого тельца – главного идола «мира сего, во зле лежащего».
Показателен в этом смысле ранее опубликованный рассказ Анатолия Байбородина с метафоричным, корневым – для понимания духовной сути русского характера – названием («Дураки»). Написан он с таким острым, жгучим гротеском, который напомнил мне знаменитую русскую перцовку, что продирает после первой же стопочки до самого нутра! По литературному жанру – это байкальская сказка. Перед честным народом явится в ней неунывный Емеля. Дурак-дураком! И подфартило ж эдакому обалдую – добыл в озере большую щуку. А та за свою свободу сулилась исполнить любое его хотеньице. Любопытно, чего возжелает наш сказочный везунчик? «Ладно, кого уж там… Плыви, рыба… Мы не бедствуем – кормит Байкал, тайга подкармливает. Вроде ничо и не надо… Хотя нет… – Емеля опять задумался. – Пряников бы медовых… кила два. Как там у вас насчет пряников?» Кроме пряников одно есть у Емели заветное, неизбывное желание: «А штоб ни бедных и не богатых, паря!» Представляю, с каким недоумением прочтет эту сказку высокомерный Запад. Как же так? Отсталый, лапотный народ, что до сих пор не дотянул до комфортных высот цивилизованной Европы, ходит там у себя, в «стране дураков», в драной шубенке да заплатанных катанках, но при этом чувствует себя… б о г а т ы м. У него в с е есть, и даже с избытком! Воистину, «умом Россию не понять, аршином общим не измерить…»
Из рассказа в рассказ, рисуя образы простых людей, упорно и настойчиво подступает Анатолий Байбородин к надземной тайне русской души, разгадке самобытной, щедро одаренной на доброту национальной личности. Таков «похожий на синеглазого лешачка» лесник Иван Житихин, крестный нашего Ванюшки («Небесная тропа»). Играючи режет он из дерева полканов, птиц и свистульки – заячьи гостинцы для крестника. И, вынимая их из мешка, тут же, походя, с блеском и лукавой усмешкой сочиняет ему веселые байки. Одна другой краше! То де видел он на реке волка, тот на свой хвост сигов из проруби ловил. То якобы дорогу в тайге заступил ему медведь Михайло Иванович и ревет: «К Ванюхе в гости наладился?» «Да уж, – отвечаю, – тороплюсь, паря, на именины». «А меня, – просит, – возьми?» «Да неловко выйдет, Михайло Иваныч, я же в деревне никого не упредил. А незваный гость хуже росомахи…». «Ладно, – машет лапой, – отдай Ванюхе ичижонки. Гостинчик мой… Медвежонку своему кроил… да на кожу-сыромять поскупился – малые вышли, в когтях жмут…».
«В тайге, ежели по-доброму жить, – учит крестный своего крестника, – с голоду не пропадешь – кругом заячьи гостинцы». Благодарное отношение к тайге-кормилице завещает сынишке и мать: не грабить, не обдирать ее жадными руками, а брать лишь необходимое для пропитания. Ведь Божьи «пазушки» с лакомыми запасами созданы Творцом не только для человека, но и для пчелы, и всякой малой птахи, и юркого зверька, и большого дикого зверя.
Читая «Дрова», не раз улыбнется читатель в ответ на усмешливое творчество земляков писателя: «Деревенские – поперечные, ежли мужик тощий, кожа да кости, зовут его Толстым; ежли баба шибко страшная на обличку, Красоткой величают; ежли хозяева скудные, едва сводят концы с концами, – Богачи». «Дюймовочкой, – мимоходом заметит он, – в селе дразнили тетку ростом под потолок и поперек себя толще – в калитку едва пролазила». В девятом классе, где учится повзрослевший Ваня Краснобаев, эту кличку («Дюймовочка») получит любимая им Серафима Ивановна. А приляпает ее молодой учителке из зависти рано вызревшая, матерая одноклассница Кланька Смолянинова. Когда Ваня вдохновенно прочтет на уроке стихи Фета:
На заре ты ее не буди,
на заре она сладко так спит:
Утро дыши у ней на груди,
ярко пышет на ямках ланит…
Кланька громко, во всеуслышание возмутится:
– Не буди…А кто корову будет доить?!
И хмыкнет:
– Ишь, ланиты…
Обаяние этой простецкой, пышнотелой девы, которая с трудом вбирает в свое деревенское разумение русскую классику, в «Дровах» неотразимо, ведь живет в ней вековечная крестьянка – Кормилица всея Руси. Она знает, на чем держится корень жизни. Так же, как знает это и второгодник Маркен (Кеха Климов), запустивший хрестоматией в литераторшу, когда та заставляла его учить письмо Татьяны к Онегину. Спустя десятилетия явится в родное село вместо школьного хулигана бравый герой, армейский генерал Иннокентий Климов, хлебнувший мятежного Кавказа. Сельчане «постелют перед ним ковровую дорожку от поскотины до школы и будут гадать – какую улицу переименовать в честь Иннокентия?»
Вышний, духовный мир то и дело будет просвечивать в творчестве Анатолия Байбородина сквозь грубую, нередко жестоко реалистичную оболочку земляного бытия русской деревни. Аксинья и Петр Краснобаевы, лесник Иван Житихин, тугодумная Кланька и Маркен, хрупкая городская интеллигентка Серафима Ивановна, занозистая Варуша Семкина, ярый воин Христов с «медвежалой» походкой священник Михаил Громов, – эти и другие герои старосельских сказов достойно несут звание русского человека, все они – надежная опора страны, хранители главных духовных ценностей России.
По ходу неторопливого повествования о них, пропоет нам автор величальную оду русской телогрейке, с которой хоть в огонь, хоть в воду, хоть в огневое, военное пекло. «Телогрейка, прокаленная на морозах и метельных ветрах, до седа облинявшая на сухом и знойном солнце, пропахшая пашней и клеверным сеном, коровьим назьмом и конским потом, тележным дегтем и пьянящим духом свежих опилок, сокровенным отеческим теплом и солью материнских слез, – телогрейка и поныне хранит русский дух, смиренный и милосердный, выносливый и терпеливый, удалой и лихой, мастеровитый и трудовой». Может статься, величание это не тронет горожан, но на выходцев из села, вроде меня, оно обрушится, как стог душистого сена, со всем многоцветьем его запахов, праздничных и обыденных, воскрешая дорогие лица родителей, до боли знакомые картины малой родины и нашей огромной прекрасной Отчизны.
В любом национальном характере есть две стороны медали, светлая и сумрачная. «Любимый народ не следует наивно идеализировать, – писал великий русский философ Иван Ильин. – Да он и не нуждается в этом. Истинное служение народу заключается не в демагогическом прославлении его, лести и национальном высокомерии, а наоборот – в трезвой, объективной оценке, в четком анализе его промахов и недостатков». При всей горячечной, стремительно захватывающей читателя любви Анатолия Байбородина к Отчизне, вдумчивый, пристальный взгляд писателя на темные извивы русской души всегда остается взыскательным и трезвым. Он любит, но не смотрит на них сквозь розовые очки. Так, в повести «Дураки» рьяный партиец Кеша Чебунин, затвердевший в красной вере, дает Емеле гибельный (в прошлой ее истории) совет. Чтобы рыбалка была удачливой вместо Николы-угодника «на Маркса, паря, либо на Энгельса надо молиться!» Но Карл Маркс, слава Богу, Емеле не указ!
Не ро́дно, так и не больно… Бок о бок живет рядом с Емелей другой «ехидный мужичок, бывший чекист Аверьян Воронофф, ныне американский благотворитель». Торгуя гуманитарной помощью (дряблыми яблоками), приплывшей ему из-за бугра, свой капителец он предусмотрительно держит там же. Русский по крови, по духу – «американский подданный», оголтело рвется Воронофф в городскую думу.
Чтобы… что? Чтобы в корне изменить культурный, идентификационный код России, которую он презирает. «Я вот жил в Америке, – хвастает Аверьян, – и там дед Мороз… у их Санта Клаус в трусах пляшет. Оно и современно, и стильно…». Под стать ему пропахшая табаком бабенка Шура Минеева. Бабой-Ягой прозвали ее за испитую «морду лица». Давно порушила она запретную черту своей стыдливости. И, отчаянно махнув на спасение души (помирать так с музыкой!), с дерзким вызовом выхаркивает прокуренным голосом:
И русалка там была,
Честь недолго берегла.
И однажды как смогла, родила.
Тридцать три же мужика
Не желают знать сынка,
Пусть считается пока сын полка…
А вот дальше весьма непростой вопрос… Как нам с вами, «белым и пушистым», осудить эту пьянчужку? Ведь она только что выкрикнула жестокую, но честную правду о сегодняшней поруганной родине нашей. Повальный блуд, ставший нормой… Юные «мамки», что, опроставшись, несут по ночам в мусорные баки своих новорожденных младенчиков… Аборты «впереди планеты всей» (первое место России в мире!). Жалкие гроши алиментов, утаенные «папашами» от своих же детей… Популярная среди народа телепередача, где анализы ДНК берут сразу у двух «отцов», чтобы выяснить, кто же из них есть настоящий отец ребенка вот этой несчастной, брошенной, озлобленной героини?
«Слишком сложен, слишком противоречив русский характер, в котором мучительно, нередко для души разрушительно, уживалась вера исступленная и разгул, слезное покаяние и свирепый грех», – не однажды высказывался в своей публицистике по этому поводу писатель.
Прекрасная моя Родина… Горькая моя Родина… Не только радость и свет хлынут в душу читателей после прочтения сказов Анатолия Байбородина, но повеет в нее и холодный сквознячок тревоги, связанный с неразрешенными пока в нашем обществе проблемами государственной значимости.
Анатолий Байбородин пишет не только прозу. Итогом его многолетней писательской страды стали два романа, четыре повести, более десятка рассказов. Почти двадцать пять лет кропотливого труда отдано из них сборнику «Думы о русском с древнейших до нынешних времен», название которого говорит само за себя. В него вошли «речения» о Земле Российской историков и писателей, государственных и общественных мужей, поучения святых, отрывки из малоизвестных летописей… Вышедший впервые в 2020 году «Русский месяцеслов», им составленный, мигом разлетелся по библиотекам области и для многих стал настольной книгой. Немудрено. Глубинное исследование русской жизни во всех ее проявлениях легло в его основу. Любознательный читатель найдет здесь красочное описание народных и православных праздников, лучше узнает обрядовую культуру сибирских крестьян, поразится народной мудрости, отраженной в собранных пословицах, поговорках и приметах, получит полезные уроки из календаря рачительного хозяина, познакомится с народной мифологией, семейными традициями жизненного круга русских – от рождения до смерти… «Перед нами не просто этнографическое исследование, а попытка сохранить для будущих поколений живую память о традициях, которые веками формировали особый уникальный культурный код русского народа», – написал об этой книге один из критиков. «Русский месяцеслов» был награжден двумя всероссийскими премиями – «Традиция» и «Отчий дом» им. И. и П. Киреевских.
За подобными сборниками таятся десятилетия упорного, невидимого для читателей, труда: работа в библиотеках и архивах, фольклорные и этнографические экспедиции, поиск редких дореволюционных изданий по теме исследования, консультации известных сибирских ученых. Не чурается он и публицистики, его остро волнуют многие вопросы: сохранение русского языка, преемственность традиций в культуре, историческая память родного города, творчество собратьев по перу, пока еще неизвестных и давно признанных. Пишет он не только для взрослого читателя, но и для детей. Две его пьесы поставлены в иркутских театрах.
Как писатель Анатолий Байбородин отличается редкой, даже среди собратьев по перу, работоспособностью. Обозначив для себя новую тему, с крестьянской надсадой и соленым потом, годами будет он распахивать ее целину, упорно вгрызаясь в нее все глубже и глубже. Написанное и уже опубликованное постоянно дополняет и редактирует. Работает тяжело, но азартно и упоенно. Долгие десятилетия были связаны у него с главной задачей любого писателя – выработкой самобытного художественного стиля. В любом виде творчества – это дело непростое, тем более в писательском ремесле, где нужно воедино сплавить образ, ритм, музыку слова, глубокое дыхание фразы, неповторимую, исповедальную авторскую интонацию. В этом смысле он прошел довольно тернистый путь. Первые книги Анатолия Байбородина были замечены сразу, не только в провинции, но и в столице, иначе не вышли бы они за рубежом на других языках. Но потом все было сложнее. Сколько обвинений услышал он от издателей в середине творческого пути, когда искал свое неповторимое слово. Поначалу его упрекали за любовь к архаичным словам, за фольклоризм и этнографизм. Иногда читатели били прямо в лоб – «место вашим старообразным книгам в музее, от них нафталином пахнет. Язык писателя должен ласкать слух! А вы что делаете?». Спустя десятилетия претензии стали другими: «Почему у вас так много евангельских цитат, к месту и не к месту к текстам привязанных?» А он, наперекор всем, упрямо писал свои рассказы и повести в той манере, которую выстрадал годами, по-прежнему вставляя в тексты забытые слова «суметы», «кулемы», «верещага», «супонь», любимые свои «диалектизмы» и «фольклоризмы», а потом те евангельские изречения, которые пронзали его собственное сердце.
Оно, может, и вправду в переходный период справедливо иной раз упрекал писателя читатель. И дело тут вот в чем… По избытку сочного, народного языка нет нашему автору в Сибири равных. Немереное словесное богатство, унаследованное им от талантливых сородичей и земляков, как бы давило его изнутри. Хотелось размахнуться во всю ширь, щедро рассыпать по страницам книг, тем более что горожане давно заговорили пластмассовым языком. А для него, усердного добытчика словесного жемчуга, слышать это было невыносимо. Народное слово, оно ведь живое, наружу просится! Но вот беда… Чем больше из безбрежного словесного океана, что плескался внутри него, вычерпывал писатель, тем больше подпирал за одним черпаком другой, тоже налитый доверху ... И тогда перенасыщенным медом загустевали иные его рассказы, в которых немудрено было увязнуть читателю. Начнешь читать – голова закружится от избытка вкуса, цвета и аромата, да так, что до конца – от перенасыщения – и не добредешь. Нужно было время, чтобы подчинить эту языковую стихию авторской воле, сузить бушующий поток, ввести его в четко очерченные берега плавной реки с глубоким, сильным течением.
Позже к поиску стиля добавилась новая проблема. Писатель вошел в храм, воцерковился и всей душой рванулся туда, где призывно мерцали у икон родные образы Христа, Богородицы и богомольной матушки. В ту пору переболел наш автор «ветрянкой», распространенной среди неофитов. Редкие новоиспеченные прихожане смогли избежать эту обычную для воцерковления хворь. Психологически понять ее несложно. Поколение наше в девяностые годы входило в храм через русскую классическую культуру. И такая неизреченная поднебесная красота открывалась там, такая глубина в постижении нового смысла жизни, что молчать было невозможно! Хотелось тут же, подобно древним апостолам, жечь евангельским глаголом сердца
людей, неустанно говорить о счастье обретенной веры каждому встречному-поперечному, тянуть в храм, хотя бы и силком, чтобы вслед за тобою и они пережили это ослепительное по мощи и красоте потрясение души!
Именно тогда, особенно в публицистике Анатолия Байбородина, стали появляться многочисленные евангельские цитаты, нередко инородные основному тексту. Заметив это навязчивое нововведение, читатели стали упрекать автора в «языке полудьячка». Но пришла пора творческой зрелости мастера, и все уравновесилось в художественной ткани авторских повествований. Сегодня, по свидетельству многих критиков, Анатолий Байбородин является достойным наследником русской классической литературы двух последних веков. Продолжив традиции советской «деревенской» прозы, он вернул нас «не только к матери сырой земле, но и к русскому православному небу» (Владимир Личутин). Ныне о языке писателя хотелось бы сказать особо, припомнив один из последних его сказов – «Покровские гостинцы», где мы снова встречаемся с Ванюшкой Краснобаевым. Дармовые гостинцы – новая телогрейка и ненадеванные катанки – достались мальчонке в канун Покрова. В школе по особому списку раздали их детям из многодетных семей. Перепала и Краснобаевым такая неожиданная радость.
Но и мы, читатели, не остались без дорогого гостинца! Тихий, благодарный восторг перед авторским словом и стилем переживаешь, когда читаешь финал старосельского сказа. От былой пряно-языческой телесности первых своих рассказов, от временной медовой густоты вязкого переходного стиля вознеслось слово писателя в расцвете его творческих сил до нежной, невесомой прозрачности вдохновенно созданной Творцом земной красоты. «Посреди ночи Ваня на цыпочках, дабы не разбудить мать и отца, прокрался на кухню, сунул ноги в дареные катанки, накинул дареную телогрейчишку и вышел в ограду, а потом за калитку, где и увидел покровское чудо: дева Зима, вкрадчиво шурша катанками, бредет по селу, сеет снег из берестяного лукошка, и в селе белым-бело».
Воистину сомкнулось в этих строках то золотое кольцо человеческой жизни, о котором говорил нам писатель, – чистота ангельского младенчества и легкость очищенной покаянием зрелой души в преддверье ее перехода в небесные чертоги. В драгоценный слиток самобытного художественного стиля выплавились в итоге многолетние творческие поиски талантливого сибирского автора. Затейливо и неразъемно переплелись в нем между собою архаичные слова, местные диалекты, народный говор, многоцветная роскошь пословиц, поговорок, побасок и баек с волшебно-сказочными видениями главного героя. Казалось бы, писателю, вышедшему из простонародья, ради реалистичного изображения его обыденной жизни, далекой от возвышенного идеала, позволено писать и погрубее. Отчего ж иногда, например, правдивости ради не внедрить в старосельские сказы ненормативную лексику? Проще говоря – бранное слово, которое расцвело нынче махровым цветом не только в селах и деревнях? Бойко шпарят на нем нынче везде и повсюду все сословия Руси великой от мала до велика. От детсадовской малышни на горшках до известных телеведущих и ученых. Ведь ратуют же за сохранение матерной брани в литературе и кино иные уважаемые деятели культуры! А он чем хуже?
Проза Анатолия Байбородина целомудренна. Ни раз и ни два напомнит нам писатель в своих многочисленных интервью зачин Евангелия от Иоанна: «Вначале было Слово. И слово было у Бога. И слово было Бог». Великая ответственность лежит на каждом писателе за то, как использует он этот таинственный, мистический, Божественный дар. Как священник ответит за грехи своих прихожан, так и писатель неизбежно будет держать ответ перед Богом за то, куда увел он читателя своими сочинениями. Он глубоко убежден в этом. Долгим эхом отзовутся ненатужные, нравственные уроки богобоязненной матери в творчестве ее сына-писателя, в душе которого живет спасительный страх навредить читателю своим талантом. Огромная ответственность за сказанное слово – еще одна черта, которая отличает Анатолия Байбородина среди других. Не случайно самую почетную премию вручил ему совсем недавно патриарх Кирилл.
Как всякий талантливый словотворец Байбородин не избежал влияния великих учителей родного слова. Долгим эхом отзовутся в его произведениях высокие голоса звездных писателей ХХ века: Шмелева и Шергина, Писахова и Шукшина, Распутина и Астафьева. Но он не подражатель, а ученик, и только! Книги Байбородина с их неповторимой, ни на кого не похожей интонацией высоко художественного слова узнаются с первых же страниц. Удивительным образом соединил он в своем слове лучшие традиции нашей классической литературы, несметные сокровища русского фольклора с душеспасительным словом Святого Евангелия, без которого у России (неистовой, как в своей вере, так и в своих окаянных, кровавых отступлениях), не было и не будет спасения.
Tags: Литературоведение Project: Moloko Author: Ладик Лилия