Каждый винтик в кабине Ан-3 был ему родным. Шершавая поверхность штурвала, потрескавшаяся от времени кожаная обивка кресел, специфический запах машинного масла, пыли и старого железа — это был его мир, который он любил и без которого не преставлял жизни.
Семь лет назад жизнь Льва Макарова изменилась до неузнаваемости - погибли в автокатастрофе его жена и дочь. В одно мгновение у него было отнято будущее, всё, что у него осталось - только ледяная пустота и тишина собственной квартиры.
И он сбежал. Сбежал в небо, на эту старую «кукурузницу», летающую над бескрайней тайгой и тундрой, доставляющую почту, медикаменты, пассажиров в забытые Богом городки и посёлки.
Работа стала своего рода наркозом. Он летал почти каждый день, накапливая часы, стараясь заглушить боль бесконечным движением и шумом двигателей.
Лев знал, что этот рейс — последний. А дальше пенсия. Директор авиакомпании, старый приятель, жал его руку, говорил что-то про «заслуженный отдых».
Лев молча кивал. Какой отдых? Отдыхом для него была возможность не возвращаться в пустую квартиру.
Он получил последнее задание: доставить в посёлок Сосновка почту и одну пассажирку. Туда — обратно, и точка. Жизненный маршрут завершён.
Пассажирка уже ждала у взлётной полосы. Молодая женщина, лет тридцати - тридцатипяти, в простой тёплой куртке, с небольшим рюкзаком. Она представилась Анной. Взгляд её был спокоен, даже отрешён, но в глубине тёмно-карих глаз плескалась такая знакомая Льву бездонная печаль.
—Лечу к отцу, — коротко сказала она, отвечая на его безмолвный вопрос. — Он там один. Врачи говорят, что времени… совсем не осталось.
Лев кивнул, помогая ей забраться в салон. Он понял. Он знал эту печать потери в её облике. Впрочем его собственная рана была зацементирована наглухо, и для сопереживания не осталось моральных сил.
«Аннушка» (так он ласково называл самолет в мыслях) с трудом оторвалась от земли, гружённая мешками. Лев вёл самолёт привычно, автоматически, мыслями уже находясь в том состоянии подвешенности, что ждало его после посадки.
Анна сидела сзади, глядя в круглое иллюминаторное стекло на проплывающую внизу зелёную и бурую мозаику тайги.
Через сорок минут полёта над безлюдной местностью привычный ровный гул левого двигателя вдруг захрипел, потом взвыл на высоких оборотах и снова захлебнулся.
По спине Льва пробежал ледяной пот. Его охватил страх, не за себя, а за пассажирку, за машину, страх подвести, не выполнить задание. Но страх был ему знаком и он умел с ним работать. Он посмотрел на происходящее с холодной ясностью.
Приборы показывали падение давления масла. Попытка стабилизировать работу ни к чему не привела. Двигатель терял мощность.
—Пристегнитесь покрепче. Будем садиться, — бросил он через плечо, его голос звучал металлически-спокойно.
Он связался с землёй, сообщил координаты и примерную ситуацию. Ближайшая подходящая площадка для приземления была возле посёлка Геолог, в тридцати километрах. До Сосновки — еще час лёта.
«Дотянуть не смогу», — отчеканил он мысленно сам себе.
Анна не издала ни звука. Лев, бросивший на неё беглый взгляд, увидел, что она вцепилась в ремни, губы плотно сжаты, но паники в глазах не было. Была та же сосредоточенная печаль. Это странным образом его успокоило.
Посадка была жёсткой. Самолёт, кряхтя и подпрыгивая на кочках, прокатился по заросшей редкой травой и кустарником полосе, оставшейся ещё с советских времен, и замер на самом её краю, упираясь колёсами в начало густого леса.
В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла.
Посёлок Геолог оказался практически нежилым. Полтора десятка полуразрушенных бараков, пара обитаемых домов на окраине, где жили старатели-одиночки.
Помощи, возможно, придётся ждать несколько дней: нужно было дождаться вертолёта или вездехода из райцентра с запчастями и топливом.
Льва с Анной приютила пожилая пара, Мария и Иван, в своей бревенчатой, продуваемой всеми ветрами избе. Комнату дали одну, но просторную, с двумя кроватями у противоположных стен. Никаких возражений хозяева избы слушать не желали.
Первый день прошёл в молчании. Лев возился с двигателем, пытаясь поставить точный «диагноз». Анна ходила по посёлку, смотрела на горы, окружавшие долину непроходимой стеной. Вечером они сидели за общим столом, ели простую картошку с солёной рыбой. Мария, пыталась расспрашивать Анну о жизни.
—Отец мой был геологом, — тихо рассказывала та. — Он был из тех первых, кто открыл это месторождение. Здесь и остался, когда все уехали. Мама нас бросила давно. Я выросла у тёти в городе. Мы редко виделись. А теперь… он позвал. Впервые за много лет.
Лев слушал, уставившись в тарелку. Его собственная история клокотала где-то внутри, но язык, казалось, онемел навсегда.
На второй день Анна подошла к нему, когда он, весь измазанный техническим маслом, копался в механизме.
—Чем я могу помочь? — спросила она просто.
—Не женское дело, — буркнул он.
—В тайге все дела становятся общими. В одиночку не выжить, — парировала она. И взяла ключ, который он протянул.
Они работали молча, но это молчание уже не было неловким. Оно было наполнено простыми, чёткими просьбами: «Подай», «Держи», «Отверни».
Вечером Анна, увидев на полке у Марии старую гитару с оторванной струной, попросила взять её. Она натянула ослабевшую струну и тихо, чуть слышно, начала наигрывать мелодию. Не песню, просто переливы.
Лев, сидевший у печки, замер. Эта музыка не была весёлой или успокаивающей. Она была скорее печальной, в ней была та же тоска, что жила в нём самом.
На третий день Иван предложил сходить на ближайшее озеро, «чтоб не киснуть в доме». Дорога была трудной, петляя по заваленному буреломом склону.
Лев, привыкший к физической работе, шёл впереди, расчищая путь и невольно оборачиваясь, чтобы подать Анне руку на особо крутых участках. Её ладонь была прохладной и сухой.
Они присели на огромный валун у чёрного зеркального озера. Вид был потрясающий, но величие природы лишь подчеркивало хрупкость человеческих судеб.
—С вами что-то произошло когда-то? — вдруг спросила Анна, не глядя на него.
Лев вздрогнул.Он не рассказывал. Никому. Никогда. Но тишина озера, усталость от многолетнего молчания и это странное чувство родства в печали сломали плотину.
—Произошло с семьёй, — выдавил он. — Семь лет назад. Я был тогда в небе, на задании. Они ехали домой… — Голос сорвался. Он ждал унизительной жалости с её стороны, чего-то такого. Но Анна просто молча положила свою руку поверх его, лежавшей на камне. И в этом молчании было больше понимания и поддержки, чем в любых словах.
Это стало переломным моментом. Вечером того дня, когда в избе было тепло и уютно и пахло дымом и хлебом, они разговорились по душам. О чувстве вины, которое гложет даже когда не виноват. О страхе перед будущим, которое кажется необоснованным. О маленьких девочках, которые рано повзрослели, и об отцах-отшельниках, которые не умеют говорить о любви.
На четвёртый день пришло известие по рации: вертолет прибудет послезавтра утром.
Ожидание обрело конкретные очертания, но отчего-то эта новость не обрадовала. Они вдруг осознали хрупкость этого вынужденного мирка, который создали. Вечером, стоя на крыльце и глядя на россыпь звёзд, таких ярких в горной глуши, Анна сказала:
—Я боюсь не успеть. Боюсь, что вся эта… задержка… Он будет думать, что я не захотела приехать.
—Не надо винить себя, — тихо, но твёрдо сказал Лев. — Не всё зависит от нас в этой жизни. Если так будет суждено, он дождётся тебя.
Она посмотрела на него, и в её глазах заблестели слёзы, слёзы благодарности.
Лев протянул руку и большим пальцем смахнул слезу с её щеки. Жест был неловким, почти отеческим. Но за ним стояло что-то большее.
Их ладони снова встретились. Ничего больше не произошло. Было просто тихое понимание, что в мире, где в любой момент можно всё потерять, иногда можно что-то и обрести.
Когда на пятый день вертолёт, грохоча, опустился на поляну, Лев почувствовал, как что-то сжимается внутри.
Он кое-как отремонтировал двигатель, забрал почту. Анна молча села на своё место. Лев запустил самолёт. Обратный полёт был самым тихим в его жизни. Самым громким звуком было биения собственного сердца, которое, казалось, оттаивало после долгой зимы, причиняя почти физическую боль.
Они приземлились в Сосновке. У ветхой больницы на краю посёлка их уже ждал вездеход.
Анна вышла из салона, взяла свой рюкзак и обернулась. Лев стоял у крыла самолёта, не зная, что делать с руками, с этой новой, хрупкой надеждой внутри.
—Спасибо, Лев, — сказала она. — За всё.
—Аня… — он сделал шаг вперед. — Когда ты… Я могу… подождать? Здесь. Или в городе. А потом… — Он не умел строить красивые фразы.
Она улыбнулась. Впервые за все эти дни улыбнулась по-настоящему, и в этой улыбке была и грусть, и благодарность, и искра того самого будущего, в которое он перестал верить.
—Дай мне номер твоего телефона и твоей рации. Я позвоню. Когда… когда всё закончится. И мы решим... решим что дальше...
Она подошла, быстро, по-девичьи, обняла его, прижавшись щекой к промасленной куртке. Пахло тайгой, металлом и надеждой. Потом она села в вездеход и уехала.
Лев остался стоять у своего самолёта. Тишина тайги снова накрыла его, но теперь она была иной. Она не давила. Она застыла в ожидании.
Он сделал глубокий вдох. Он не знал, что будет завтра, не знал, позвонит ли она, как обещала, что будет после того, как она позвонит, и с удивлением осознал, что снова боится. Боится будущего. Боится не успеть на этот новый рейс. Лев давно считал любовь непозволительной для себя роскошью, но что-то подсказывало ему, что сейчас он мог бы себе это позволить.