Беседа нашего корреспондента Андрея Баташева с заслуженным художником России, академиком Российской Академии художеств Юрием Суреновичем Григоряном.
Из нашего досье (по материалам Википедии):
Наго́рно-Караба́хская Респу́блика ( другое официальное название — Респу́блика Арца́х) — непризнанное государство в Закавказье, существовавшее с 1991 по 2023 год.
8 сентября 2023 года глава НКР Самвел Шахраманян подписал указ о прекращении существования НКР до 1 января 2024 года. К началу октября 2023 года практически всё армянское население республики выехало из Нагорного Карабаха.
Юрий Суренович Григорян с 1964 года живет в Москве, однако пишет в основном свой родной Нагорный Карабах, или Арцах, как его именовали в недавние времена, воссоздавая историческое армянское название этого древнего края. И хотя мастерскую Григоряна, приютившуюся под крышей старого семиэтажного дома, отделяют от Нагорного Карабаха почти две тысячи километров, его многоцветное излучение с неизменным постоянством всегда сопровождает художника, обретая по его воле еще и некие ирреальные краски и оттенки.
- Все начинается с цвета, - говорит Григорян. – Замысел – это цвет.
Когда же художнику удается реализовать свой замысел, возникает уникальная цветовая гармония. Искусствовед Владимир Мартынов видел причину этого в том, что у Юрия Григоряна «…свои технические приемы и, в частности, разработанная самим художником манера нанесения краски быстрым скользящим ударом кисти, создающим эффект исчезающего мазка, отчего изображаемое как бы улавливается на грани перехода от зримого к трансцендентному».
Но что питает замыслы художника, наделяя их цветом, трогающим наши сердца?
Об этом нетрудно догадаться, вглядевшись в его творения: это, конечно же, память о драматическом, а порой и трагическом прошлом Арцаха, порождающая надежду на его возрождение, а, значит, и на справедливость и сострадание...
- Нагорный Карабах, или Арцах, это райский край, завораживающий меня своей первозданностью, - говорит художник. - Но я не копирую натуру. Она преображается в моем видении...
Я бывал во многих странах, но нигде не испытывал такого чувства, как в Арцахе.
Помню, как вечерами мы пили чай, сидя во дворе возле нашего дома в деревне Цоватех, и у меня было такое ощущение, что стоит только протянуть руку вверх и можно будет достать звезду с неба...
Я часто прилетал в Нагорный Карабах и работал там, собирая материал и подпитываясь энергией удивительно доброжелательных тамошних жителей.
Помню, как то ли в 1972-м, то ли в 1973-м году я приехал туда зимой и тут же взялся за работу. Установив в снегу металлический мольберт-треножник, писал зимний пейзаж. Но уже через несколько минут ко мне подошла женщина, которую я знал как тетю Оленьку.
- Юра, - сказала она мне, - холодно-то как. Пойдемте ко мне, у меня самовар. Выпейте чаю, согрейтесь...
Столь же сердечно относились ко мне в Карабахе повсюду.
Ну а ту работу я потом дописал, и сейчас она находится в Государственном музее искусств народов Востока...
Неудивительно, что первая моя выставка состоялась именно в Цоватехе, в 1976 году. И на нее приходили многие жители окрестных сел, чтобы посмотреть, на что способен их земляк.
И вот теперь этот край для нас потерян. Хотелось бы верить, что не навсегда...
- У вас есть там родственники?
- Весь Карабах - мои родственники. Там могилы моих близких. Там я родился и там похоронен мой брат Григорий...
Селения в горах. Их возраст – столетия, в течение которых они сроднились с горами. Люди же, с незапамятных пор поселившиеся в Нагорном Карабахе, прижились в этих местах потому, что отличались стоическим терпением, «не ведающим о себе», как сказал поэт. Но чтобы ощутить и выразить все это, нужно, во-первых, родиться здесь, а во-вторых, родиться художником. И судьба Юрия Григоряна позаботилась об этом.
- Каждое лето мои родители с двумя моими старшими братьями уезжали из южного города, где они жили, и отправлялись в Карабах, на родину отца, - рассказывает Юрий Суренович. - Так было и в 1946 году, когда мама, беременная мною, в очередной раз приехала туда. Так вот и вышло, что я родился в Карабахе. У нас там, в деревне Цоватех (прежнее азербайджанское название – Завадых) по сей день был свой дом.
Мой папа работал начальником цеха в депо, заработок у него был небольшой, поэтому денег у нас было в обрез.
В южном городе мы жили сначала в коммуналке, где у нас была одна комната, но потом мои родители ценой неимоверных усилий сумели приобрести еще одну комнату, а затем и получить трехкомнатную квартиру. Но после того, как в 1988 году в азербайджанском городе Сумгаите произошли беспорядки, сопровождавшиеся погромами армян, мы лишились этой квартиры.
Прошло какое-то время, и у отца возникли проблемы на работе: от него стали требовать, чтобы он завышал производственные показатели своих подчиненных. «Не делай так, - попросила его мама, - кто знает, чем это потом обернется; одна же я не смогу поднять троих сыновей». А лучший друг отца сказал ему: «Сурен, тебе лучше уйти с этой работы, иначе тебя съедят».
Отец ушел из депо и стал проводником.
В детстве его профессия представлялась мне запредельно почетной. Когда я видел поезд, то всегда с гордостью прочитывал надпись на тендере паровоза: «СУ» и номер. Я был уверен, что эти две буквы – начало имени моего отца (Сурен) и что так в нашей стране отмечаются его необыкновенные заслуги.
Когда же я и мой старший брат Григорий начали учиться в Москве (сначала - в Московском художественном училище памяти 1905 года, а потом – в Государственном художественном институте имени В. И. Сурикова), тот же друг говорил моему отцу:
«Сурен, ты не можешь собой рисковать, поэтому должен крепко держаться за ручку вагона, когда едешь в Москву, чтобы снова увидеть своих сыновей…».
Свое поступление в институт имени Сурикова я отметил в ресторане, пригласив туда своих друзей и истратив на это все свои деньги, полученные от родителей, живших на грани бедности. Оставшись без копейки, я мог бы, наверное, попросить кого-нибудь о помощи, но не мог себе этого позволить. Но я нашел выход из этой ситуации: со второго курса стал работать художником в одном из ПТУ.
В первые мои студенческие годы меня подводил мой русский язык. Говорил я хорошо, но вот письменный русский был моей слабостью. И когда в училище нам однажды дали задание написать сочинение на вольную тему, сделал в нем столько орфографических ошибок, что оценить его можно было только двойкой.
Через несколько лет, уже в институте я завалил экзамен по научному коммунизму. Меня тогда лишили стипендии и отчислили из вуза - за дерзость и пренебрежение к столь важному предмету.
Правда, через несколько месяцев меня восстановили, так как мой руководитель, академик Николай Афанасьевич Пономарев и еще несколько преподавателей посчитали, что нельзя расставаться со студентом, чья живопись, по их мнению, заслуживала самых высоких оценок.
- К окончанию института, - продолжил свой рассказ Юрий Суренович, - я приобрел кое-какую известность, и мои работы стали печатать в московских журналах. Однако мой папа не выражал по этому поводу особых восторгов. И если друзья говорили ему: «Какой же молодец твой младший сын! Ты только почитай, что о нем пишут!», отец спокойно отвечал им: «Не знаю, стоит ли он этих слов. Он что, Юрий Гагарин, что ли?»
Маму я потерял в 18 лет, а отца – в сорок. И, наверное, потому, что, взрослея, начинаешь все больше и больше ценить родителей, остро переживал эту потерю.
Я часто вижу отца во сне. Он был скуп на слова и воздерживался от замечаний, даже если мы того и заслуживали. Я стараюсь быть похожим на него, но не знаю, насколько это у меня получается.
В 2016 году я написал большой портрет отца, но показал его на выставке только через год. Я стараюсь не выставлять только что написанную картину. Она должна у меня отстояться, мне нужно привыкнуть к ней
К детям отец относился с мудрой нежностью. Как-то раз я при нем попытался дать шлепка своему сыну, но он остановил меня: «Ребенка нельзя бить. И кричать на него тоже не надо». Я на всю жизнь запомнил эти его слова, и когда однажды мой зять прикрикнул на моего внука, по-армянски сказал ему: «Не повышай голос…», стараясь произнести эти слова так, как произнес бы их мой папа, то есть, как можно мягче, чтобы никого не задеть и не обидеть…
Наверное, Сурен Григорян обладал способностями к искусству, хотя, вероятно, и не догадывался об этом. Уверен, что своей артистической зоркостью и душевной проницаемостью Юрий Григорян обязан и своему отцу, в честь которого – кто сомневается в этом? – на советских паровозах были выведены начальные буквы его имени.
- У меня четверо внуков, я их очень люблю, но это немножко другое чувство, нежели любовь к детям, - замечает Юрий Суренович. - «Если бы мы знали, что внуки такие сладкие, - могут вам сказать бабушки и дедушки где-нибудь в Армении, - то мы бы не заводили детей».
Если я хотя бы пару дней не вижу внуков, то очень тоскую…
Внуки, конечно, приносят радость Юрию Суреновичу, однако в последние годы ему пришлось пережить и страшное горе, которое не изглаживается с годами.
В 2015 году его жене Ирине был поставлен убийственный диагноз: онкологическое заболевание с метастазами в печени. «Почему это произошло? За что? - одолевали Юрия Суреновича вечные вопросы, которые, наверное, задает себе каждый, переживший смертельную угрозу, нависшую над близким человеком. - В чем вина этой добросердечной женщины, всегда готовой помочь другим?»
Ответа на них нет и быть не может, и потому Юрий Суренович раз за разом мысленно повторял слова, услышанные от одного из священников: «Болезнь бессмысленна, больной должен быть исцелен».
Московские врачи сказали Юрию Григоряну, что только парижский хирург Рене Адам способен провести его жене спасительную операцию на печени. Узнав об этом, дочь Юрия Суреновича Карина и ее муж Оганез тут же вылетели в Париж,
Приехав в госпиталь, где работал тот врач, они увидели в коридоре медика, в котором (по имевшейся у них фотографии) опознали Рене Адама. Представившись знаменитому хирургу, они показали ему диски с данными об обследованиях Ирины на КТ и МРТ. Просмотрев их, он тут же сказал им: «Пусть приезжает. Она операбельна».
После этого Юрий Суренович тоже отправился в Париж.
- Мы пробыли там около двух месяцев, - вспоминал он, - и в один из самых трудных дней, когда тревоги одолевали нас, я позвонил Духовному предводителю Вооруженных Сил Армении, епископу Варданесу Абрамяну (когда-то он был священником в моем селе) и обратился к нему за поддержкой. «Не волнуйтесь, - сказал он, - я сейчас же обзвоню церкви Нагорного Карабаха и Армении и попрошу священников, чтобы во всех них был совершен молебен об исцелении рабы божьей Ирины».
И Варданес (ныне он архиепископ в Святом Эчмиадзине) сдержал свое слово...
Рене Адам блестяще сделал операцию, которая на шесть лет продлила Ирине жизнь. Тем не менее, ее состояние с каждым годом ухудшалось; еще одна операция, проведенная в Москве, чуда не принесла. И 19 февраля 2021 года Ирина, с которой я прожил сорок пять лет, умерла...
- В последние месяцы ее жизни, я не отходил от нее, - продолжает Юрий Суренович, - утешал, гладил, стараясь удержать ее в этом мире. А она ругала себя за то, что мешает мне, потому что я должен не сидеть здесь. рядом с ней, а работать в своей мастерской...
Я никогда не говорил Ирине, что люблю ее и не могу без нее жить. Громкие слова обесценивают чувство, и у меня язык не поворачивался произнести их.
Эти его слова заставили меня вспомнить знаменитую строчку из стихотворения Фёдора Тютчева«Silentium!» («Молчание!» или «Молчи!»), написанного в 1830 году: «Мысль изрече́нная есть ложь».
- Но все, что я хотел сказать Ирине, - заметил Юрий Суренович, - я сказал в ее портретах, особенно в тех, что написал в последние годы. Более того, какую бы женщину я ни писал, у меня всегда получается Ирина...
В тот день, когда она покинула нас, - продолжил свой горестный рассказ Юрий Суренович, - я снова позвонил Варданесу Абрамяну, и он уверил меня, что организует всеобщий молебен за упокой души рабы божьей Ирины...
Все, что он хочет сказать, Юрий Григорян выражает в своих картинах. Вглядываясь в них, мы можем ощутить и объяснение в любви, и скорбь по ушедшим, и духовную силу, которая, словно некий якорь удерживает нас в пространстве существования…
Творчество художника с годами становится все более и более драматичным, однако он не считает нужным пускаться в рассуждения об этом. «Лучше говорить о жизни, - замечает он, - нежели о творчестве».
- В моей судьбе нет ничего сверхъестественного, - говорит Юрий Суренович, - но, наверное, Бог хранил меня, и потому удача часто поворачивалась ко мне, хотя, быть может, я того и не заслуживал.
В школьные годы я был очень непослушным, дерзил учителям, дрался, словом, доставлял немало огорчений моей маме. А в зрелые годы стал совсем другим - спокойным, уравновешенным, сдержанным и даже педантичным.
Представляя свои работы, он воздерживается от каких-либо деклараций. Идеи художника живут в его картинах, где мысль – это чувство, а чувство – это мысль, которая, однако, никогда не приходит к окончательному итогу.
Еще учась на втором курсе Института имени Сурикова, Юрий Григорян принял участие в одной из всесоюзных выставок. С тех пор его картины постоянно выставлялись на различных вернисажах. А в 1976-1977 годах в редакции журнала «Юность» состоялась первая персональная выставка работ Юрия Григоряна. И те, кому это было дано, сразу же в полной мере оценили поразительную внутреннюю силу его безмолвных персонажей, окруженных сияющим цветным пространством, в которое художник вселил чувства, скрытые в глубине души его героев.
Об этой выставке и о молодом художнике Юрии Григоряне главный редктор «Юности» Борис Полевой рассказал своему другу, великому композитору Араму Хачатуряну. Вскоре после этого в квартире Юрия Григоряна раздался звонок, и помощница Арама Ильича сообщила Юрию Григоряну, что тот хочет с ним говорить.
Об этом незабываемом эпизоде в его жизни Юрий Суренович рассказывает в документальном фильме «Как Арам Хачатурян подвозил на такси Юрия Григоряна», который недавно был снят армянскими кинематографистами.
- Услышав о том, что со мной будет говорить легенда мировой музыки, я вскочил со стула и почтительно вытянулся перед телефоном (мобильников тогда не было), - словно вглядываясь в то время, говорит Юрий Суренович .
«Это вы тот самый Юрий Григорян? - спросил Арам Ильич. - Я хочу прийти вместе с вами на вашу выставку. Моя помощница скажет вам сейчас мой адрес».
У меня было пять рублей, и я взял такси. Подъехав к указанному мне дому, говорю таксисту: «Не сможете ли немного подождать здесь? Мы повезем известного композитора. Неловко было бы заставлять его стоять на морозе и мерзнуть в ожидании такси, ведь это Арам Хачатурян». - «Понятно, - ответил мне таксист.- Это что, тот самый, что написал «Гаянэ»?
Он назвал именно этот балет, а не «Спартак», поразив меня своими познаниями....
Я поднялся на нужный этаж. Арам Ильич (он был в рубашке с жабо и в фартуке) поздоровался со мной и поспешил переодеться, а его помощница тем временем сообщила мне, что Арам Ильич только что приехал из Лондона, и показала его афиши...
Выходим на улицу. Я открываю дверь такси, и Арам Ильич садится на переднее сиденье. «А моя машина пропала, - словно оправдываясь, сказал Арам Ильич, - она должна была стоять возле моего дома, но ее нет».
Чуть позже - уже на улице Большая Никитская - Хачатурян увидел свой автомобиль. Оказывается, его водитель остановил машину около консерватории, решив, что в это время Арам Ильич ведет там урок
Когда же мы стали пересаживаться в автомобиль Хачатуряна, я, достав свою пятерку, хотел расплатиться с таксистом, однако Арам Ильич остановил меня и, вынув из кошелька трешку, протянул ее таксисту. На счетчике, как я заметил, было меньше полутора рублей. «У меня нет сдачи», - сказал таксист. - «Ну что ж, мы это как-нибудь переживем», - на полном серьезе заметил Арам Ильич.
Потом, оценивая мою выставку, он написал именно те слова, которые я хотел от него услышать, хотя и не надеялся, что это возможно: «Выставка прекрасная, работы талантливые, очень многокрасочно, все горит, очень эмоционально, национально и вдохновенно».
А писатель Юрий Домбровский, которому из-за высокого роста трудно было склонится к Книге отзывов, (она лежала довольно низко), не постеснялся встать на колени, чтобы выразить свое восхищение работами Юрия Суреновича. «Выставка Григоряна, - написал он, - разблисталась в этих полотнах то жгучим южным солнцем, то синеватым холодком горных вершин. В них масса света, простора и воздуха. И это чудесно. А люди! Такие прекрасные, строгие и добрые люди живут в этих долинах, как они красивы и изящны, как легко несут они свои тела, не имеющие ни единого изъяна. Вот это и есть стиль...
Да будет радостней Ваш путь, мой дорогой коллега. Легким он быть не может – это я отлично знаю – но радостным он быть должен. В это я верю, и эту радость никто от Вас не отнимет. Она в Вас, музеях, в Ваших картинах. В гармонии линий. В трубном гласе Ваших желтых и красных цветов. Дай Вам Бог».
Цвет. Именно он определяет эмоциональный строй картин Юрия Григоряна. Кажется, что цвет сам выбирает для себя предметы и изменяет свои тона и оттенки, послушно отображая любые настроения художника.
- В начале моей творческой жизни, – говорит Юрий Суренович, - у меня был, если можно так выразиться, темный период. Мое ощущение драматизма жизни я стремился выразить именно в цвете. Теперь же я острее, чем прежде, ощущаю даже не драматизм, а трагизм существования, и это в большей степени стало определять темы моих работ…
Анализируя картины Григоряна, искусствоведы нередко отмечают присущую им «… несуетную мудрость, которая восходит к библейским истокам». Такое ощущение почти всегда возникает, когда знакомишься с его творчеством. И это заставляет перечитать строки Екклесиаста: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом…время молчать, и время говорить…»
Персонажи Юрия Григоряна никогда не улыбаются и всегда молчат. «Сетование лучше смеха (я снова цитирую Екклесиаста), потому что при печали лица сердце делается лучше».
- В 1992 году, - рассказывает Юрий Суренович, - я ездил в Америку: у меня там была персональная выставка. И американцы часто заказывали мне женские портреты, ставя при этом одно обязательное условие: женщины на моих картинах должны поражать зрителей истинно голливудской белозубой улыбкой.
Мне это не нравилось. Я не могу работать по указке, потому что пишу, повинуясь только своему внутреннему чувству и своей интуиции.
Следуя классической традиции, Юрий Григорян нередко обращается и к обнаженной натуре. И в этих его моделях тоже угадывается нечто библейское, потому что они наделены такой женской притягательностью, которую, наверное, им могла передать только сама Ева. Представлены же они так, что сразу же ощущаешь: все вокруг них проникнуто чувством благодарной почтительности к женской красоте, которое неотделимо от таких понятий, как творчество и любовь. Неудивительно поэтому, что пространство, в которое погружены эти красавицы, с нежностью льнет к ним, изменяя под влиянием исходящих от них импульсов свои светящиеся цвета и оттенки…
- Я получаю огромное удовольствие и когда рисую армянских женщин в национальной одежде, - говорит Юрий Суренович. – В ней главенствуют три цвета: красный, синий и желтый. Эти цвета окрашивают всю историю Армении. Их я чаще всего и использовал.
Сегодня в моих картинах нет кричащей яркости, в чем меня иногда упрекали раньше. Цветовые градации на моих полотнах стали, как мне кажется, разнообразнее, строже и, пожалуй, изысканнее, чем в моих ранних работах
Одна из известнейших работ Юрия Григоряна - картина «Мать». С нее на нас смотрит крестьянка, которая всю свою долгую жизнь несла на себе груз бесконечных забот. Как и ее односельчане, она привыкла таить свои переживания, но по ее лицу можно догадаться, что она испытывает чувство вины перед близкими из-за того, что ее силы иссякают. Ее жизнь подходит к концу, очень скоро она уйдет от них, и тогда другим придется выполнять ту тяжкую работу, которая была предназначена только ей…
Многих героев Юрия Григоряна, напоминающих библейских персонажей, хочется назвать праведниками. Но праведник, как сказано в одной из библейских притчей, «…печется и о жизни скота своего».
«Участь сынов человеческих и участь животных - участь одна, - говорит Екклесиаст. - Как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом…».
В картине Юрия Григоряна «Кормилица» светящаяся в темноте корова с золотыми рогами заняла свое привычное место за спиной своей смиренной хозяйки, как некая добрая сила, испокон веков сопутствующая людям, так как во все времена «одно дыхание у всех». А на полотне «Мой друг буйвол» могучее животное готово столь же безропотно служить прекрасной женщине, отдавшейся размышлениям, которые навсегда останутся загадкой для нас…
- Мои любимые животные – ишаки, - говорит художник. – В Карабахе только в последние десятилетия появились легковые машины. А до этого осел был для крестьянина в Нагорном Карабахе столь же ценным, как, наверное, для москвича «Мерседес». Ишака можно нагрузить любой поклажей, и он будет покорно тащить ее, словно сознавая, что его старательность и выносливость принесут еще больше уважения его хозяину.
У моего дяди Самсона, который жил в Цоватехе, был ослик. Часов в шесть вечера дядя приезжал на нем с работы домой и снимал с ослика седло. И тогда я мог сесть на этого ишачка и отправиться к роднику, чтобы дать ему напиться.
Когда я приезжал в Арцах, для меня было большой радостью сесть на ослика и проехать на нем хотя бы несколько шагов. Мой сын Юра (он окончил Институт имени Сурикова, был удостоен Серебряной медали Российской академии художеств и давно уже выбрал свое направление в живописи) тоже питает слабость к этим бесконечно трудолюбивым животным…
Добравшись до Цоватеха, я проходил по многим домам, потому что все приглашали меня к себе, чтобы угостить и выпить со мной рюмку тутовой водки…
И, конечно же, я не упускал случая доставить себе удовольствие, прокатившись на ослике...
В осликах на картинах Юрия Григоряна тоже есть «что-то библейское». Ведь не на «Феррари» и не на «Бентли», а именно на таком ослике, как на картине Юрия Григоряна «Возвращение», въехал в Иерусалим Иисус Христос. Написан же григоряновский ослик в такой манере, что кажется, будто он вот-вот дематериализуется и превратится в воспоминание о своем нескончаемом многовековом пути…
Многие полотна Юрия Григоряна проникнуты чувством терпеливого ожидания. Оно угадывается в путниках и их ослике, будто загипнотизированных дальней дорогой, и в одиноком дереве, словно подозвавшем к себе крестьянские домики, без которых оно не может существовать, и в обнаженной модели, согласившейся – на равных с цветами – позировать художнику.
Но чего они все ждут? И чем закончится это ожидание?
Ответить на этот вопрос, видимо, нельзя. Можно только присоединиться к героям Юрия Григоряна, ощутив в себе то же чувство ожидания и надежды…
В нашем восприятии мира есть некие постулаты, которые служат основой для всего остального. Однако поток повседневных забот нередко заставляет нас забыть о них; в погоне за сиюминутными целями мы зачастую упускаем то, что когда-то представлялось нам самым важным в жизни.
Картины Юрия Григоряна «Мелодия», «Светлый день», «Одинокая путница», «Дом моего детства» и многие другие заставляют вспомнить эти первоосновы, которые в течение столетий в неизменности продолжают свой путь в мировом пространстве, высекая цветные искры при соприкосновении с потоком времени.
Древний Арцах, в первозданном виде живущий в сознании Юрия Григоряна, хранит эти первоосновы, защищая художника от городской суеты, телевизионной мишуры и жажды немедленного – лучше всего коммерческого! – успеха…
Работы Юрия Григоряна сотни раз выставлялись на вернисажах; его персональные выставки проходили не только в Советском Союзе, России и Армении, но и в Австралии. Австрии, Германии, Великобритании, США, Франции, Хорватии, Японии...
Среди его зарубежных поездок стоит, на мой взгляд, выделить ту, которая состоялась в 1988 году. Тогда Юрий Григорян побывал в Афганистане, где шли боевые действия.
- Мне позвонили из Министерства культуры, - рассказывает Юрий Суренович, - и задали всего один вопрос: «Не хотели бы вы съездить в Афганистан, чтобы представить там выставку советского изобразительного искусства, в которую включены и две ваши работы? К сожалению, трое ваших коллег отказались от этого». – «Я посоветуюсь с женой, - сказал я, - и вечером дам ответ» - «Нет. На это у вас всего две минуты». – «Ну, раз так, то я согласен».
«В кабульском аэропорту, - сказали мне перед отлетом, - вас обязательно встретят». Однако, когда я туда прилетел, никто ко мне не подошел.
Около аэропорта я увидел множество машин, но через 10-15 минут все разъехались. Вокруг ходили люди с автоматами. Стояла жара, и поэтому обуты они были в восточные сандалии (чарыхи)
В Москве мне дали несколько телефонных номеров, по которым - в случае непредвиденных обстоятельств - я мог позвонить в советские представительства, работавшие в Кабуле. Набираю один из них и слышу в трубке: «Как? Вы в аэропорту? И вас не встретили?» - «Нет». – «Идите в гостиницу. Сейчас приедут». Проходит 30-40 минут – никто за мной не приезжает…
Не очень-то приятно было оказаться в таком положении в стране, где идут бои.
Поскольку меня предупредили, что воду в Афганистане пить нельзя, так как она может оказаться отравленной, я взял с собой чай и конфеты. В вестибюле гостиницы сидели люди с пулеметами и играли в карты. Я подошел к ним, чтобы еще раз позвонить, но они с неприязнью посмотрели на меня: телефон, мол, не для этого. Я достал из сумки конфеты и положил им на стол…
После того, как я позвонил во второй раз, машина за мной все-таки пришла. Не помню уж, через полчаса или через час…
В составе нашей делегации были Эдита Станиславовна Пьеха и Иосиф Давыдович Кобзон. Все мы жили в одной гостинице и постоянно общались…
Та поездка была далеко не безопасной. Вспоминая о ней, Юрий Суренович упомянул о том, что по команде охранника, который был к нему приставлен, ему пару раз приходилось вместе с переводчиком спешно покидать место, где они находились, так как поступал сигнал, что боевики вот-вот нападут на них.
Останавливаться на этих эпизодах он не стал, зато в подробностях рассказал о том, как и с чьей помощью ему удалось передать цветы Эдите Пьехе:
- Однажды, направляясь на ее концерт, я заранее купил для нее букет цветов. А до этого познакомился с одним молодым парнем, который, как мне сказали, был потрясающим разведчиком. Во время концерта он сидел рядом со мной, и я подумал, что именно этот герой и должен подарить цветы Эдите Станиславовне.
Но когда я обратился к нему с такой просьбой, этот скромнейший человек никак не соглашался ее выполнить. «Это ваши цветы, - говорил он, - значит, вы и должны преподнести их Эдите Станиславовне». Но поскольку я был старше него, то он все же пошел мне навстречу и вручил Пьехе мой букет. И Эдита Станиславовна, как он потом мне рассказывал, была тронута этим.
«Всему свое время, и время всякой вещи под небом…».
Превращая себя в свои картины, Юрий Григорян, как мне кажется, всегда очень точно чувствует, какое время наступило для него именно сейчас…
- С годами все становится немножко труднее, - говорит он. – Но я не смиряюсь с этим. Да, начиная картину, я сознаю, сколь нелегка задача, которую мне предстоит выполнить; но это значит только то, что я должен работать и работать и, возможно, даже с большей самоотдачей, чем прежде.
После того, как я окончил институт, мне много лет снилось, что у меня завтра просмотр, а я не успеваю к нему подготовиться, хотя учился я на «отлично».
Нечто подобное я часто испытываю и сейчас.
Когда вечером, почистив палитру, идешь домой, то тебя начинают одолевать мысли о том, что надо было бы еще сделать то-то и то-то. И когда едешь в метро, всю дорогу думаешь только об этом. А утром приходишь в мастерскую и начинаешь себя успокаивать: ничего страшного, если что-то не получится сегодня, то получится завтра
Это постоянное напряжение и внутреннее горение не всегда и не сразу воплощаются в картину. А вот сомнения и бесконечные размышления мучают меня постоянно. Из-за этого я не вожу машину: наверное, я все время попадал бы в аварии, так как постоянно думаю о том, что и как надо написать.
Работа начинается в какой-то одной гармонии, но чаще всего тебе это не нравится, и ты начинаешь все пересматривать и переписывать. Это бесконечный процесс…
Я, конечно, должен благодарить Всевышнего за то, что он дал мне такую профессию. Если бы не она, то я, как мне кажется, давно утратил бы смысл существования. Но, придя в мой храм, в мою мастерскую, я начинаю жить своей жизнью…
Это, однако, не значит, что каждый день я заставляю себя пахать по 12 часов. Иногда могу и пропустить день или два. А вот мысленно я работаю едва ли не круглые сутки…
Много лет назад Юрий Григорян написал картину «Память о погибших». Тогда, в беседе со мной, он не стал говорить о ее сюжете. Он вспомнил о другом - о том, что побудило его обратиться к этой теме.
- В моем родном селе, - сказал он, - живет женщина, которая в годы войны потеряла своего мужа и осталась с двумя детьми. Она вырастила их и сейчас воспитывает внуков.
Эта женщина всегда в траурной одежде, потому что тот страшный день, когда она получила похоронку, длится для нее бесконечно...
Я вспомнил о том нашем разговоре, когда увидел картину Юрия Григоряна «Судьба». Вглядываясь в лицо старой женщины, которая прячет голову в платок, потому что привыкла всегда оставаться незамеченной, я ощутил, что, завершая свой путь, она без жалоб и сожалений молча примет неизбежное...
Юрий Суренович Григорян прекрасно знает об этом, потому что он плоть от плоти тех уроженцев Арцаха, которые унаследовали от своих предков то самое стоическое терпение, «не ведающее о себе». И потому, передавая внукам и правнукам почти истлевшие похоронки, проштемпелеванные во время Великой Отечественной войны, они выполняют свой долг и свое предназначение – во все времена сохранять бесценную память о прошлом.
... Из разных цветов слагается свет солнца, сиявшего над Арцахом. И все эти цвета, сопутствующие Юрию Суреновичу Григоряну в течение всей его жизни, необходимейшим образом вписываются в его картины. А это значит, что он работает, вернее, творит, сохраняя солнечный свет над Арцахом и уберегая свой родной край от погружения во тьму беспамятства.