Глава 5. Сын своего отца
Кирилл смотрел на свои руки.
Обычные руки. Длинные пальцы, коротко стриженные ногти, мозоль на указательном от мыши. Руки программиста. Руки человека, который шесть лет готовил этот день.
Он стоял у стены клуба, делая вид, что изучает распределительный щиток. На самом деле — просто пытался дышать. В горле застрял ком, и никак не получалось его проглотить.
Три имени. Три убийцы. Всё, что он раскопал за шесть лет — теперь известно всем.
Он думал, что почувствует удовлетворение. Или хотя бы облегчение. Вместо этого — пустота. И странный привкус во рту, как от старой батарейки.
— Кирилл.
Он обернулся. Калинин стоял в двух шагах — руки в карманах, взгляд внимательный. Слишком внимательный.
— Да?
— Можно тебя на пару слов?
Кирилл почувствовал, как сжимается желудок. Спокойно. Спокойно. Он готовился к этому.
— Конечно.
Они отошли за угол клуба, подальше от остальных. Туман начал рассеиваться — проглядывало бледное октябрьское солнце.
— Ты ведь понимаешь, — сказал Калинин негромко, — что я адвокат. И что я умею складывать два и два.
— О чём вы?
— О голосе. О системе. О том, кто всё это устроил.
Кирилл молчал. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно снаружи.
— Твой отец — вторая жертва, — продолжил Калинин. — Ты — программист. У тебя есть доступ к системе посёлка — ты сам это признал. И голос сказал интересную фразу: «Тот, кто потерял близкого человека». Это ведь про тебя?
Кирилл поднял глаза. Встретился взглядом с Калининым.
Врать не было смысла. Этот человек видел его насквозь.
— Да, — сказал он. — Это я.
Калинин не удивился. Только кивнул — медленно, словно подтверждая собственную догадку.
— Расскажи.
— Зачем?
— Потому что я хочу понять. Ты не похож на психопата. Не похож на террориста. Ты похож на парня, который потерял отца и не смог с этим справиться.
Кирилл усмехнулся. Горько, криво.
— Справиться. Хорошее слово. Вы знаете, что такое — жить рядом с человеком, который убил твоего отца? Видеть его каждый день? Здороваться? Улыбаться?
— Не знаю.
— Тогда не говорите мне про «справиться».
Он привалился спиной к стене. Закрыл глаза.
— Мне было девятнадцать. Я только поступил в универ. Приехал на выходные — а отца нашли в пруду. Сердечный приступ, сказали врачи. Несчастный случай, сказала полиция. Все соболезновали. Белов пришёл на похороны с венком — огромным, дорогим. Стоял в первом ряду с постной рожей. Потом жал мне руку и говорил что-то про «трагическую утрату».
Он открыл глаза. В них было что-то тёмное, тяжёлое.
— Я тогда ничего не понял. Поверил. А через неделю — нашёл папку.
— Ту самую? С откатами?
— Да. Отец прятал её в гараже, за стеллажом с инструментами. Я полез искать дрель — и нашёл. Документы, копии контрактов, переписка… Он собирал это месяцами. Хотел пойти в полицию — или шантажировать Белова, не знаю. Не успел.
— И ты решил, что это не совпадение.
— А вы бы решили? Человек собирает компромат на соседа — и вдруг умирает. Удобно, правда?
Калинин промолчал.
— Я начал копать, — продолжил Кирилл. — Тихо, осторожно. Научился взламывать системы — благо профессия позволяла. Добрался до архива камер посёлка. Нашёл запись той ночи — как Белов возвращается от пруда. Мокрый. В два часа ночи. За пятнадцать минут до того, как мама позвонила в полицию.
— Почему не пошёл в полицию сам?
— С чем? С видео, где человек идёт от пруда? Это не доказательство. Белов сказал бы — купался. Жара была. Все купались.
— Логично.
— А потом я нашёл остальное. Про Громову — логи отключения камеры, документы о завещании. Про Настю — облачные копии переписки. Оказалось, отец был не единственной жертвой. Оказалось, в этом посёлке — три трупа. И все сошли с рук.
Калинин достал блокнот. Записал что-то.
— И ты решил устроить… это. Запереть всех и заставить признаться.
— Не признаться. Показать правду. Пусть сами решают, что с ней делать.
— А если бы не признались? Если бы просто переждали двенадцать часов?
Кирилл пожал плечами:
— Тогда бы я отправил все материалы в полицию. И журналистам. И в интернет. Так или иначе — правда бы вышла наружу.
— А угроза про «случайную жертву»? Ты бы правда кого-то убил?
— Нет. — Кирилл покачал головой. — Нет. Это блеф. Я не убийца. Я просто… хотел справедливости.
Калинин убрал блокнот. Посмотрел на Кирилла — долго, оценивающе.
— Ты понимаешь, что совершил преступление? Незаконное лишение свободы, взлом компьютерных систем, угрозы…
— Понимаю.
— И что тебя могут посадить?
— Могут. Но они сядут дольше.
— Это не оправдание.
— Я и не оправдываюсь.
Тишина. Где-то за клубом раздавались голоса — приглушённые, тревожные. Толпа обсуждала случившееся. Три убийцы. Три разоблачения. И ни одного ответа на вопрос: что делать дальше?
— Я не буду тебя сдавать, — сказал Калинин наконец. — Пока.
Кирилл вскинул глаза:
— Почему?
— Потому что ты прав. Они — убийцы. И если бы не ты — они бы так и жили среди нас, улыбались, пожимали руки, делали вид, что ничего не было. Это… неправильно.
— Но?
— Но ты не должен был брать правосудие в свои руки. Есть закон. Есть процедуры.
— Которые не работают.
— Иногда — не работают. Но это не значит, что можно творить самосуд.
Кирилл усмехнулся:
— Вы же адвокат. Защищаете преступников за деньги. И вы мне будете читать лекции о законе?
Калинин не обиделся. Только пожал плечами.
— Я защищаю право каждого на справедливый суд. Даже преступников. Даже тех, кто мне отвратителен. Это называется — правовое государство.
— Красиво звучит. А на практике — Белов откупится, Кира наймёт хороших адвокатов, Денис отделается условным сроком. И всё вернётся на круги своя.
— Может быть. А может — нет. Теперь есть свидетели. Есть показания. Есть внимание. Это меняет расклад.
Кирилл отвернулся. Смотрел на туман, ползущий по траве.
— Вы не понимаете, — сказал он тихо. — Я шесть лет жил с этим. Шесть лет смотрел на Белова и видел, как он топит моего отца. Каждый день. Каждую ночь. Это… невыносимо. Я должен был что-то сделать. Иначе — сошёл бы с ума.
— Я понимаю, — ответил Калинин. — Больше, чем ты думаешь.
Он помолчал.
— У меня был брат. Старший. Его убили, когда мне было четырнадцать. Ограбление. Убийцу не нашли. Никогда. Я двадцать лет живу с этой дырой внутри. Думаешь, я не хотел найти его? Не хотел… отомстить?
Кирилл обернулся:
— Почему не искали?
— Искал. Долго. Потом — перестал. Понял, что месть не вернёт брата. Не заполнит дыру. Только создаст новую — в ком-то другом.
— И что, просто смирились?
— Нет. Не смирился. Научился жить с этим. Это разные вещи.
Он положил руку Кириллу на плечо. Тот вздрогнул, но не отстранился.
— Ты сделал то, что сделал. Назад не отмотаешь. Но впереди — выбор. Можешь пойти до конца, сдать себя вместе с ними, отсидеть срок. Или — можешь уехать. Начать заново. Жить.
— А справедливость?
— Справедливость — не твоя работа. Ты сделал достаточно. Остальное — дело полиции и суда.
Кирилл молчал. Смотрел на свои руки — те самые руки, которые шесть лет готовили этот день.
— Я подумаю, — сказал он наконец.
— Подумай. Только быстро. Осталось меньше девяти часов.
Они вернулись к остальным.
Толпа разбилась на группы — как и предсказывал Калинин. Поляковы сидели отдельно, на скамейке у пруда. Громовы — вернее, то, что от них осталось — у своего дома: Игорь и Даня на крыльце, Кира в стороне, одна. Беловы разбрелись: Виктор — в клубе, Регина и Маргарита — на детской площадке, хотя детей там не было. Орловы держались вместе, но не разговаривали — каждый смотрел в свою сторону.
Старики Тихоновы стояли у входа в клуб и о чём-то тихо спорили. Зоя размахивала руками, Геннадий качал головой.
Марина Жукова курила у забора, глядя на ворота. Калинины — Дарья с детьми — ушли к себе, подальше от этого безумия.
Тамара Савельева сидела на ступенях клуба. Одна. Смотрела на сына — и в её глазах был вопрос.
Кирилл подошёл к ней. Сел рядом.
— Мам.
— Это ты, — сказала она. Не вопрос — утверждение.
Он не стал отрицать.
— Да.
Она долго молчала. Потом:
— Зачем?
— Ты знаешь, зачем.
— Нет. Не знаю. Объясни.
Он смотрел на пруд — тот самый пруд, в котором утонул отец. Вода блестела на солнце, безмятежная, спокойная. Как будто ничего не было.
— Помнишь, как ты плакала на похоронах? — спросил он. — Я стоял рядом и думал: я никогда не видел, чтобы мама так плакала. Никогда. Даже когда бабушка умерла — ты была грустная, но держалась. А тут — как будто из тебя вынули что-то живое.
Тамара опустила глаза.
— А потом — я нашёл папку. И понял, что он не просто умер. Его убили. И убийца — вот он, через два дома. Ходит, улыбается, жмёт руки. А ты молчишь. Почему, мам? Ты ведь видела его в ту ночь. Почему молчала?
— Потому что боялась, — прошептала она. — Боялась, что он… что со мной… с тобой…
— Он бы ничего не сделал. Он трус. Все они — трусы. Они убивают только тех, кто слабее. Кто не может дать сдачи.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Я шесть лет их изучал. Каждого. Кира — расчётливая, холодная, но не агрессивная. Белов — параноик, боится собственной тени. Денис — нарцисс, ему на всех плевать, но марать руки он не станет. Они опасны только когда чувствуют себя безнаказанными. А сейчас — они в ловушке. Как крысы.
Тамара подняла на него глаза. В них было что-то новое — не страх, не упрёк. Что-то похожее на… уважение?
— Ты повзрослел, — сказала она тихо. — Когда ты успел так повзрослеть?
— Когда потерял отца.
Она взяла его за руку. Сжала — крепко, до боли.
— Я не знала. Про папку, про твои… расследования. Ты мне не рассказывал.
— Не хотел впутывать. Ты и так… тебе и так было тяжело.
— А тебе — нет?
Он не ответил. Просто сидел рядом, чувствуя тепло её руки.
— Что теперь будет? — спросила она.
— Не знаю. Калинин говорит — уехать. Начать заново.
— А ты?
— Не знаю, мам. Правда — не знаю.
Она кивнула. Помолчала. Потом сказала — тихо, почти шёпотом:
— Ты вернул мне право злиться.
— Что?
— Все эти годы… я запрещала себе злиться. Говорила — несчастный случай, надо принять, надо жить дальше. А внутри — знала. Чувствовала, что это неправда. Но боялась — боялась своей злости. Боялась, что она меня сожрёт.
— А теперь?
— Теперь — не боюсь. Теперь я знаю, на кого злиться. И это… странно, но это — облегчение.
Кирилл обнял её. Неуклюже, как в детстве.
— Прости, мам.
— За что?
— За всё это. За то, что втянул тебя. За то, что не сказал раньше.
Она прижалась к нему. Тихо, как птица.
— Ты мой сын, — сказала она. — Я на твоей стороне. Всегда.
Динамик щёлкнул.
Все замерли — уже рефлекс, уже условный рефлекс, как у собак Павлова.
«Восемь часов сорок минут. Напоминаю правила. К двадцати ноль-ноль вы должны назвать имя убийцы. Или — я выберу следующую жертву случайным образом».
— Ты же сказал — это блеф, — прошептал Калинин, подойдя к Кириллу.
Тот кивнул. Но в глазах мелькнуло что-то — сомнение? Страх?
«Вы уже знаете три имени. Кира Громова. Виктор Белов. Денис Орлов. Но знать — не значит решить. Вопрос: что вы готовы с этим сделать?»
— Сдать их полиции! — крикнула Регина. — Когда откроют ворота — сдадим!
«Полиция. Суд. Адвокаты. Вы правда верите, что система сработает? Что богатые и влиятельные понесут наказание?»
— А что ты предлагаешь?! — Белов вскочил, вышел из клуба. Лицо — серое, злое. — Линчевать нас прямо здесь?!
«Я ничего не предлагаю. Я даю вам информацию. А решение — за вами. Всегда было за вами. Вы просто предпочитали не знать».
Щелчок.
Тишина.
И в этой тишине — голос Полякова:
— Он прав.
Все повернулись к нему.
— Мы все знали, — продолжил он. — Не детали — но чувствовали. Что-то не так с этими смертями. Что-то не сходится. Но молчали. Потому что так удобнее. Потому что — не наше дело. Потому что — зачем лезть.
— Антон… — начала Людмила.
— Нет, Люда. Хватит. Четыре года я молчал. Четыре года смотрел на этого… — он ткнул пальцем в Дениса, — и говорил себе: доказательств нет, может, ты ошибаешься, может, она правда сама… А теперь — доказательства есть. И что? Мы опять будем ждать, пока система разберётся? Пока адвокаты найдут лазейки?
— А что ты предлагаешь? — спросил Калинин. Голос — осторожный, напряжённый.
Поляков посмотрел на него. Потом — на остальных.
— Я предлагаю не расходиться. Оставаться здесь, всем вместе, до конца. И когда откроются ворота — идти в полицию. Всем. С показаниями. Чтобы ни один из них не смог соскочить.
— Это незаконно, — сказал Максим Орлов. — Вы не имеете права удерживать нас силой.
— Силой? — Поляков усмехнулся. — Никакой силы. Просто — будем рядом. Смотреть. Следить. Чтобы никто не уничтожил улики. Не договорился о версиях. Не сбежал.
— Мы и так заперты! — взвизгнула Регина. — Куда мы сбежим?!
— Ворота откроются через восемь с половиной часов. И тогда — посмотрим, кто куда побежит.
Он обвёл взглядом толпу. Остановился на Белове. На Кире. На Денисе.
— Я буду следить за каждым из вас. Лично. И если кто-то попытается что-то провернуть — я это увижу.
Белов сжал кулаки. Но промолчал.
Кира отвернулась.
Денис смотрел в землю, прижимая к лицу пакет со льдом.
Три убийцы. Три жертвы. И восемь с половиной часов до развязки.