Это произошло полвека назад. Тогда я, выпускник мединститута, служил главврачом сельской больницы в Костромской области. Главврач и больница, громко, конечно, сказано, больница являла собой обычную избу: 10 коек, комнатка для персонала, процедурная и кухня в предбаннике. Я жил по соседству в избёнке поменьше и был не просто главным, а единственным врачом, причём не только во вверенной мне больнице, но и во всей округе. В распоряжении моём находились санитар, крепко пьющий, но замечательной души мужик, две фельдшерицы из местных — Шура и Зоя. Газик, на котором я объезжал пациентов из окрестных деревень. Да, повариха Анна. Она же уборщица и кастелянша.
Её все так и звали. Анна без отчества. Хотя она была намного старше нас всех, в особенности меня. Молчаливая баба с вечно недовольным лицом, но аккуратная и чистоплотная. Говорили, что она была из лишенцев, то есть из раскулаченных. Некогда семейство Анны владело едва ли не всеми ныне колхозными землями, скота имели бесчисленно, батраков — целую армию. В общем, процветало семейство моей кастелянши. Ну, тут пожаловал товарищ со своей коллективизацией. Разумеется, справные мужики из города Анны сельское уравниловки не приняли, да и принять не могли. Хорошенькое дело — отдать в общее пользование всё, что ты трудом нажил. Стали они сопротивляться, но сопротивлялись недолго. В начале тридцатых годов прошлого века муж, братья и сыновья Анны отправились по этапу в Сибирь. Там и сгинули. Осталась баба одна доживать век в своей родной деревне. Ещё про Анну говорили, что она из меря — древнего финского племени, некогда здесь обитавшего, поэтому молится языческим богам и умеет колдовать. При этом на шее Анна носила крест на тесёмке. Собственно, колдует она или кому молится, меня вообще не шибко это волновало. Меня волновало то, что пациенты с определённых пор постоянно жаловались на больничную кормёжку: то суп жидок, то каша без мяса.
Однажды я лично поймал Анну на воровстве, нашёл припрятанный на кухне кусок мяса, который она должна была положить в щи. Отругал, помню, её крепко, а она ни капельки не смутилась, стояла молча и смотрела мне прямо в глаза. Я распалялся всё больше и больше, даже назвал эту женщину, которая мне не то что в матери, а в бабушки годилась, бранным словом – очень бранным, очень неприличным словом, за что до сих пор себя корю. Потом, впрочем, очухался, извинился и предупредил, что это наш разговор последний. Я в следующий раз Анну просто прогоню. Её явно не взяли за душу ни мои ругательства, ни мои увещевания. Она спокойно всё выслушала и странно как-то посмотрела, как будто сквозь меня, как будто меня там не было. А если и был, то я не главный врач, а что-то, не знаю, какой-то докучливый комар или клоп, которого раз и раздавили. От этого презрительно отсутствующего взгляда мне стало совсем не по себе. Впрочем, в запале, помнится, я тогда не придал этому особого значения, хотя знал, деревенские с Анной старались не связываться. Дурная за ней водилась слава, дескать, колдунья. Чуть что не по её, может и со света белого сжить. Мне санитар рассказывал, что первый председатель их колхоза, который приложил руку к тому, чтобы мужиков из семейства Анны отправили лес валить, в одночасье заболел и через полгода ушёл из жизни. А заместитель его, который Анне тоже досадил изрядно, вскоре утонул в пруду на центральной усадьбе. Подобные рассказы я слушал вполуха и списывал их в основном на подорванную самогоном психику своего подчинённого. Я ещё не подозревал, что очень скоро на личном опыте изведаю, насколько прав был мой крепко пьющий соратник по больнице. Некоторое время после описанного скандала Анна вела себя вполне пристойно, работала нормально, но по осени опять начались жалобы.
Стал я следить за Анной, но долго не мог поймать её на воровстве. Тут, как всегда, случай помог. Как-то поехал я по делам в Кострому, повёз отчёты, заявки на лекарство в райздрав отдел. Закончил с бумажной волокитой, хождением по коридорам, зашёл на рынок, где торговали всяким барахлом, грибами, ягодами и нехитрой снедью. Там я нос к носу столкнулся с Анной. Кастелянша сбывала, причём, как сейчас помню, за сущие копейки казённое больничное бельё. Сомнений в том, что торгует она краденым, не было. Каждая простыня, каждая наволочка, каждый пододеяльник со штемпелем, что по моей просьбе вырезал из подмётки мой запойный санитар, и с тех пор маркировал всё новое бельё. Тут уж я разошёлся не на шутку. Наорал на Анну, ко всеобщему удивлению, на рынке даже торговля встала. Отобрал всё, что она ещё не успела продать. Хотел кликнуть милиционера, но потом плюнул и решил: «Так, пусть отправляется на все четыре стороны, чтобы глаза мои эту стерву больше не видели». Я её действительно больше не видел. Анна удивительным образом вернулась из Костромы раньше меня, хотя до деревни нашей из областного центра ходил всего один автобус утром и вечером. Приехала, зашла в больницу, это мне потом санитар рассказал, собрала монатки и исчезла. В общем, с тех пор в деревне её не было.
Сперва, конечно, искали, куда баба подевалась. Ну, могла же она дом бросить, а потом и забыли.
Санитар сказал, что перед тем, как уйти навсегда, Анна зашла на минуту и в мою халупу. Но зашла и зашла, главное, ничего не спёрла. Да почести сказать, у меня и красть-то было нечего. Костюм на мне, часы «Победа» на мне, ботинки на мне. Иным добром не разжился. На следующий день
нанял я другую повариху. Благо, желающих поступить на место Анны хватало. Небольшая, всё же, зарплата. Народ в деревне тогда жил скудно. А ещё через день я занемог. То есть, сперва я не понял, что за немощь. Проснулся, помню, какой-то разбитый. Но я не придал этому особого значения. Ну, всяко же бывает. Но уже в больнице, осматривая пациентов, я понял, что дело худо: голова болела, кружилась, меня тошнило. Но доработав до конца, оставил я на хозяйстве санитаров Шуру и Зою, а сам пополз к дому отлёживаться. Однако не дополз, рухнул без чувства прямо посреди двора. Меня, конечно, подобрали, откачали, а на следующее утро я уже без посторонней помощи с постели встать не смог. Тут начались сплошные мучения. Сперва, простите за подробности, меня выворачивало буквально наизнанку. Я, помнится, ещё подумал, что отравился съеденными в привокзальной костромской столовой пирогами. Нет, ошибка вышла. Через день рвота унялась, но начался озноб и такая слабость накатила, что я вам даже описать не могу.
Фельдшерицы с ног сбились. Милый мой санитар даже про пьянство своё забыл. Неотступно дежурил у моей кровати, а мне становилось всё
хуже и хуже. В скорости к общей слабости добавились нестерпимые головные боли.
Отвезли меня на нашем газике в Кострому. Там я неделю провёл в инфекционном отделении. Сделали промывание желудка, накормили всякими пилюлями. Сперва вроде полегче, а потом снова всё хуже и хуже.
За неделю я потерял 10 кг. Доктора, они были со мной, как с коллегой, откровенно подозревали онкологию. Говорят, надо ехать в Москву. В Костроме никто не поможет.
Вернулся я в свою деревню.
Фельдшерицы давайте запросы в разные столичные больницы писать. Так, мол, и так. Ну не дайте помереть молодому доктору. Пока ответа ждали, лежал я на своей кровати, вернее, метался в полубреду. Уж не знаю, в бреду или во
сне явился мне мой профессор Глеб Афанасьевич Кузнецов. Почему именно он мне явился, не знаю. Вроде и не были мы с ним никогда особо близки. Но вот почему-то пришёл профессор спасать своего вчерашнего студента. Спасал он
меня очень странным образом: приложил к моей макушке огромный магнит подковой.
Может, помните, были такие в школах опыты по физике с ними делали. Одна половина синяя, другая красная. И извлёк у меня из головы огромный ржавый гвоздь. Не сказал профессор при этом ни слова, достал гвоздь, вручил мне и исчез.
Вечером пришли меня проведать Шура и Зоя. Я рассказал им о своём видении.
Бабы быстро смекнули, что оставлять знак такой без внимания ну никак нельзя. Они и раньше высказывались в том роде, что болезнь моя - это проклятие изгнанной Анны, а теперь уж галдели наперебой про какой-то заколдованный гвоздь.
Дескать, сделала на смерть. Тут и санитар мой прыть проявил. Сбегал на колхозную усадьбу к трактористам и притащил здоровый такой магнит. Говорит: "Буду тебя, доктор, магнитом обследовать", как
профессор хотел к голове магнит приложить, но я воспротивился. Я говорю: "Может, ты это постели исследуешь?". Ну и что вы думаете? В изголовье матраса магнит разом учуял что-то железное. Шура распотрошила холстину, разворошила сено, которым был тюфяк набит, и извлекла на свет божий ржавый гвоздь. Удивительный, надо сказать, гвоздь, старинный, кованный, четырёхгранный.
Я таких в жизни не видал. Ближе к шляпке в теле гвоздя была проделана овальная дырочка, вроде ушка иголки, куда нитку вправляют. Санитары и фельдшерицы очень обрадовались этой дырке, рассказали, что гвоздь этот специальный. Если, например, избу досками обшивают, то, чтобы шляпок не видно было, плотник вбивает гвоздь до этой самой дырки, а потом шляпку отламывает. Рассказали мне всё это соратники и давай убеждать, что это есть единственное моё спасение. Должен я по этой дырке гвоздь сломать, так мол, отобьюсь от проклятия. Знаете, я ведь с красным дипломом мединститута кончил. Я в Комсомоле тогда состоял и в партию даже метил, а поверил их словам. Тогда я был готов во что угодно поверить. Не понял только, почему именно руками надо гвоздь тот ломать. Почему, положим, нельзя отдать санитару, чтобы тот зубилом его разрубил. Но спасатели мои даже и слышать ничего не хотели. Они, как выяснилось, даже в магии горазды были. Ломай, говорят, руками, иначе сам помрёшь. Легко сказать, ломай. Я настолько слаб был, что этот не самый толстый гвоздь только сгибал 3 дня, потом 3 дня разгибал, потом снова сгибал и так далее. Короче говоря, за пару недель доконал я эту железку, лопнула она по той самой дырочке. И знаете, чего мне в тот самый момент вдруг захотелось? Мне захотелось выпить стакан самогона. Тут я должен пояснить, что я человек малопьющий, можно сказать, ну, не употребляю, а вот захотелось и всё тут.
Сказал об этом санитару. Тот на радостях притащил целую мутную четверть. Шматок сала, несколько луковиц, хлеба домашнего тёплого, только из печи. Напились мы с ним в усмерть. Я единственный раз в жизни так напивался до потери рассудка. А утром я куриный супчик, Зоей принесённый, похлебал. Вечером того же дня поднялся и вышел во двор воздуха глотнуть. Через 3 дня я уже осматривал пациентов и крутился в своей больнице, о которой за время болезни уж и думать забыл. Два кусочка того переломленного гвоздя хранятся у меня до сих пор. Иногда я достаю их из ящика письменного стола, соединяю и думаю: "Вот как могла эта штука чуть со света меня не свести?" Конечно, я слышал про заговоры, недавно книжку про чёрную африканскую магию читал. Всё это любопытно, когда в книжке, ну, когда с тобой нечто подобное происходит, ну, ей богу, ну, жутко. Многого мы не знаем, поэтому и тычемся иной раз, как слепые котята, в поисках верного решения, а толку ноль.
Кстати сказать, однажды на встрече выпускников нашего института я встретил того самого профессора Глеба Афанасьевича Кузнецова, что во сне магнитом у меня из головы гвоздь вытаскивал. Он меня узнал, обнял, монографию свою, только что вышедшую, с автографом подарил. Хотел я ему рассказать про тот случай, а потом постеснялся, подумает ещё, что студент его, ну, совсем свихнулся. Ну, а что ещё наш простой профессор по этому поводу может подумать? Тут, так говорится, без вариантов.