— Борь, так больше продолжаться не может. Второго ребенка я оставлю, рука у меня его убрать не поднимется. Я ухожу к маме, подаю на развод и на алименты. Пока на одного, а потом и на двух детей и на содержание себя до трех лет. В твердой денежной сумме. Устала я от такого отношения. Если я не скандальная, то на мне ездить можно? Хватит, наелась я!
***
Скрип качелей действовал на нервы, как бормашина. Вероника сидела на лавочке, сжав руки в карманах тонкого плаща. Пальцы нащупали лишь бумажный платок и фантик от конфеты.
— Мам! Ма-а-ам! — Тема подбежал к ней, раскрасневшийся, с шапкой, сбившейся набок. — Там Ване купили мороженое! Я тоже хочу! В стаканчике!
Вероника почувствовала, как к щекам приливает жар. Рядом, у киоска, стояла мама того самого Вани — ухоженная, в модном костюме, она небрежно прикладывала карту к терминалу. Пик. И счастливый ребенок уже разворачивал фольгу.
— Темочка, — Вероника присела на корточки, делая вид, что поправляет сыну куртку. — Мы не будем сейчас мороженое. Горлышко заболит.
— Не заболит! — топнул ногой сын. — Сейчас тепло! Ну купиии!
— Я... я кошелек дома забыла, — соврала она. Этот обман стал привычным, как чистка зубов по утрам.
— Опять? — Тема надул губы, и в его глазах читалось такое детское, но уже осмысленное разочарование, что Веронике захотелось провалиться сквозь асфальт. — Ты всегда забываешь.
— Пойдем домой, там есть печенье. И компот.
Она взяла сына за руку и потащила прочь с площадки, спиной чувствуя взгляды других мамочек. «Жена богатого Бориса», — наверняка шептались они. — «Жмотится ребенку на пломбир за пятьдесят рублей».
Если бы они знали…
***
Триста квадратных метров элитного жилья. Мрамор, дерево, техника последнего поколения. Золотая клетка, в которой у Вероники не было даже своей жердочки.
Вечером пришел Борис. Он вошел шумно, пахнущий дорогим парфюмом и немного — виски. Бросил ключи на консоль, небрежно скинул ботинки.
— Привет, мышь, — он чмокнул Веронику в щеку. — Ужин готов?
— Стейки и салат, как ты просил.
Борис прошел в гостиную, расстегивая рубашку. На его запястье блестели новые часы. Вероника узнала бренд — такие стоили как бюджетная иномарка.
— Обновил коллекцию? — спросила она тихо, накрывая на стол.
— А? Да, подвернулись удачно, — он полюбовался циферблатом. — Парни посоветовали. Слушай, вкусно пахнет. Ты у меня молодец. Не то что некоторые.
«Некоторые» — это была его бывшая жена, Элеонора. Женщина-праздник, женщина-пылесос. Вероника знала о ней всё, хотя видела всего пару раз. Борис любил жаловаться на ее аппетиты, при этом исправно оплачивая каждый ее каприз.
— Борь, — Вероника встала у края стола, переминаясь с ноги на ногу. Разговор предстоял унизительный, но откладывать было нельзя. — Мне нужно...
— Сколько? — он не поднял головы от тарелки, разрезая мясо.
— Три тысячи.
— На что?
— У Темы сандалии порвались в саду. И мне... мне нужно колготки купить. И тушь закончилась.
Борис отложил вилку. Его лицо, только что благодушное, стало жестким, каменным.
— Вероника, я давал тебе пять тысяч на прошлой неделе. Куда ты их дела?
— Мы ходили в поликлинику, пришлось ехать на такси, ты же забрал машину. Потом аптека — у Темы сопли были, я покупала капли. Чек на комоде лежит.
— Такси... — он поморщился. — Можно было и на автобусе, не сахарные. Ладно. Сандалии — это святое. Но тушь? Ты же дома сидишь, перед кем краситься?
— Перед тобой, Борис.
Он хмыкнул, полез в карман, достал портмоне, отсчитал три купюры. Бросил на стол.
— Держи. Но чтобы чек за сандалии был. И сдачу верни. А то знаю я вас, женщин. Дай палец — руку откусите.
Вероника взяла деньги. Бумажки жгли пальцы. Ей хотелось швырнуть их ему в лицо, но она вспомнила глаза Темы, просящего мороженое. И промолчала.
Как она докатилась до этого? Ведь до декрета она была другой. Работала логистом, у нее была своя карта, свои деньги, своя гордость. Она сама покупала Борису подарки, старалась показать, что она не такая, как Элеонора. Что ей нужен он, а не его кошелек.
«Я — полная противоположность, — думала она тогда. — Я скромная, я тыл».
Оказалось, скромность — это прямой путь в рабство. Борис быстро привык. Зачем давать деньги той, кто не просит? Зачем баловать ту, которая и так смотрит в рот?
Телефон Бориса на столе звякнул. Он глянул на экран и расплылся в улыбке.
— О, Эля звонит. Наверное, что-то с мелким.
Он ответил, включив громкую связь, продолжая жевать.
— Да, Эль, привет. Что стряслось?
— Борюсик, привет! — голос бывшей жены лился сладким сиропом. — Слушай, мы тут с Павликом решили на море махнуть. В Турцию. Ему воздух нужен, иммунитет слабый. Скинь двести тысяч? Путевки горят, надо срочно выкупать.
Вероника замерла с чайником в руке. Двести тысяч. Просто так. На «воздух».
— Эль, ну ты даешь, — Борис усмехнулся, но в голосе не было злости. Скорее, снисхождение. — Двести? А не жирно будет?
— Ну Борь! Это же для сына! И потом, я себе купальник новый присмотрела, ты же хочешь, чтобы мама твоего ребенка выглядела шикарно?
— Ладно, ладно, лиса. Сейчас переведу. Но это в счет алиментов за следующий месяц.
— Ой, да ладно тебе, счетовод! Чмоки!
Он положил трубку, зашел в приложение банка и в пару касаний отправил сумму, на которую Вероника могла бы жить полгода.
— Вот баба, а? — он покачал головой, но в глазах светилось странное восхищение. — Ни стыда, ни совести. Веревки из меня вьет.
— Ты ей дал, — тихо сказала Вероника. — Двести тысяч. А мне за колготки отчитываешься.
Борис резко повернулся к ней.
— Не сравнивай! Там — бывшая семья, там чувство вины, там сложные отношения. А у нас с тобой всё общее. Ты живешь в моем доме, ешь мою еду, спишь на шелковых простынях. Тебе чего не хватает?
— Свободы, Борис. Я не могу мороженое сыну купить без унижения.
— Не утрируй! — рявкнул он. — «Унижение». Унижение — это когда мужик пашет, а его дома пилят! Всё, закрыли тему. Чай наливай.
***
Утро следующего дня принесло новость, от которой земля ушла из-под ног. Вероника сидела на краю ванны, глядя на тест. Две полоски. Она собиралась выходить на работу через месяц. Договорилась с садиком, позвонила бывшему начальнику. Она мечтала об этом дне, как заключенный мечтает о выходе на волю. Своя зарплата. Свои деньги. Возможность зайти в кофейню и купить латте, не думая, как объяснить мужу трату в триста рублей.
И вот. Снова.
Еще три года унижений и отчетов по чекам. Вероника закрыла лицо руками. Днем она поехала к садику оформлять кое-какие документы. Деньги на проезд взяла из тех трех тысяч, сэкономив на туши. В автобусе было душно. Мысли крутились вокруг одного: как сказать Борису? Он, наверное, обрадуется. Еще один наследник. Еще один повод запереть её дома окончательно.
Вечером Борис пришел довольный. Он насвистывал, пока переодевался.
— Новости слышала? — крикнул он из гардеробной.
— Какие? — Вероника нарезала овощи, стараясь, чтобы нож не дрожал в руке.
— Элка квартиру сдает. Ту, двушку, что я им оставил.
— В смысле сдает? — Вероника вышла в коридор. — А где они жить будут?
— Так она к своему хахалю переехала. К новому мужу. А хату квартирантам пустила. Говорит, пассивный доход не помешает.
Вероника почувствовала, как внутри закипает что-то черное и тяжелое.
— Подожди, — сказала она медленно. — Ты оставил ей квартиру для сына. Чтобы им было где жить. А она теперь живет с другим мужиком, а деньги с твоей квартиры кладет себе в карман?
— Ну, получается так, — Борис пожал плечами, доставая пиво из холодильника. — Предприимчивая баба. Молодец.
— Молодец?! — Вероника сорвалась на крик. Впервые за долгое время. — Борис, ты слышишь себя? Она живет с мужиком, сдает твое жилье, тянет с тебя на путевки, а ты говоришь «молодец»? А я? Я прошу три тысячи на сандалии, и ты требуешь чек! Я экономлю на всем! Я хожу в пуховике, которому пять лет!
Борис поставил банку на стол с громким стуком.
— Не ори. Чего ты завелась? Это разные вещи. Элеонора умеет жить. А ты... Ты вечно ноешь. «Дай, дай, дай». Тошно слушать.
— Я ною?! — она шагнула к нему. — Я ничего не прошу для себя! Я всё для дома, для Темы!
— Вот именно! — перебил он. — Ты скучная, Вероника. Ты серая. Посмотри на себя. Халат, гулька на голове. Эля вон всегда при параде, с ней выйти не стыдно. А ты? Домохозяйка. Твоя работа — уют создавать, а не деньги считать. У тебя всё есть! Крыша над головой, еда. Что тебе еще надо?
— Мне надо чувствовать себя человеком! — выдохнула она. — Я беременна, Борис.
Повисла тишина. Борис моргнул. Раз, другой. Потом его лицо расплылось в самодовольной улыбке.
— Да ладно? Серьезно?
— Серьезно.
— Ну вот! — он развел руками, словно это решало все проблемы. — Отличная новость! Значит, будет еще один пацан. Или девка. Неважно. Я рад.
Он подошел, чтобы обнять ее, но Вероника отстранилась.
— Ты рад? А я нет.
Борис застыл.
— Не понял. Ты чего несешь?
— Я не рада, Борис. Потому что это значит еще три года унижений. Еще три года выпрашивания денег на трусы. Еще три года отчетов за каждую копейку. Я не хочу так жить. Я не хочу рожать ребенка в клетке.
— Ты совсем с катушек слетела? — его голос стал холодным и опасным. — В какой клетке? Ты живешь в роскоши! Другие бабы мечтают о таком муже! Я не пью, не бью, обеспечиваю!
— Ты не обеспечиваешь, ты содержишь. Как хомячка. Корм насыпал — и радуйся. А у хомячка тоже есть потребности!
— Какие потребности? — заорал он. — Маникюр твой? На, подавись!
Он выхватил бумажник, вытащил пятитысячную купюру и швырнул в нее. Бумажка спланировала на пол.
— Вот тебе на ногти! Сделай и успокойся! Гормоны у тебя играют, истеричка.
Вероника смотрела на красную купюру на паркете. И вдруг поняла: она не поднимет её. Никогда.
— Я ухожу, — сказала она тихо.
— Куда? — Борис расхохотался. — К маме в коммуналку? С пузом и прицепом? Давай-давай. Посмотрю я, как ты там завоешь через неделю. Приползешь ведь.
— Может, и приползу, — Вероника подняла глаза. В них больше не было страха. Была усталость и злость. — А может, подам на алименты. На двоих детей и на содержание себя до трех лет. Ты же знаешь законы, Борис? Твой официальный доход позволяет мне жить безбедно. И суду будет плевать на твои рассказы про Элеонору. Они присудят мне твердую денежную сумму или процент. И поверь, это будет больше, чем три тысячи на сандалии.
Улыбка сползла с лица Бориса. Он был бизнесменом. Он умел считать.
— Ты мне угрожаешь?
— Нет. Я ставлю условия.
Вероника прошла к столу, взяла лист бумаги и ручку. Руки дрожали, но она заставила себя писать.
— Вот, — она положила листок перед ним. — Это не просьба. Это смета.
Борис взял листок.
— Что это?
— Это сумма. Ежемесячная. Лично мне на карту. Без отчетов. Без чеков. На мои нужды, на детей, на мороженое, на такси. Это моя зарплата жены и матери.
— Ты ошалела? — прошептал он, глядя на цифру. — Пятьдесят тысяч? Просто так?
— Не просто так. А за то, что я готовлю тебе стейки, глажу рубашки, воспитываю твоего сына и ношу твоего второго ребенка. Если нет — я собираю вещи прямо сейчас. И завтра я буду у юриста. Элеоноре ты платишь двести за "воздух". Я прошу пятьдесят за жизнь.
Борис смотрел на нее, и в его взгляде сменялись эмоции: гнев, удивление, снова гнев. Он привык видеть перед собой серую мышь. А сейчас перед ним стояла женщина, которая загнала его в угол. Он понимал: развод обойдется дороже. Репутация, раздел имущества, алименты... Элеонора высосет всё, если узнает, что он свободен. А Вероника... Вероника была удобной. И, черт возьми, он действительно привык к этим стейкам.
— А если я не дам? — спросил он, прищурившись.
— Тогда ты будешь жить один. В своей чистой квартире. И платить алименты. А я справлюсь. Я всегда работала, Борис. Я вспомню, как это делается. А вот вспомнишь ли ты, как включать стиральную машину?
Она развернулась и пошла в спальню.
— Тема! — позвала она. — Собирай игрушки. Мы, возможно, пойдем гулять. Надолго.
Она достала чемодан. Открыла шкаф.
В проеме двери появился Борис. Он выглядел растерянным. Весь его лоск куда-то делся.
— Стой, — буркнул он.
Вероника замерла с стопкой детских вещей в руках.
— Ну чего ты начинаешь? — он провел рукой по волосам. — Нормально же жили.
— Мы не жили нормально, Борис. Ты жил нормально. А я выживала.
Он помолчал, глядя на нее исподлобья. Потом достал телефон.
— Диктуй номер карты.
— Зачем?
— Настрою автоплатеж. Пятьдесят тысяч. Каждое первое число.
Вероника не опустила вещи.
— И карту, — добавила она. — Дополнительную к твоему счету. Для продуктов и хозяйственных нужд. Чтобы я не клянчила на порошок.
Борис скрипнул зубами.
— Ты сейчас перегибаешь.
— Я сейчас торгуюсь за свое достоинство. Карту, Борис.
Он вздохнул — тяжело, с надрывом, словно отдавал почку.
— Ладно. Завтра закажу в банке.
— Сейчас. В приложении. Виртуальную можно выпустить за минуту.
Он посмотрел на нее с неожиданным уважением. Видимо, деловая хватка, о которой он забыл, никуда не делась.
— Хорошо, — он уткнулся в телефон. — Всё. Готово. Пришло?
Телефон Вероники пискнул. Она посмотрела на экран. Уведомление о переводе.
Она медленно положила вещи обратно на полку.
— Пришло.
— Ужин остыл, — буркнул Борис, разворачиваясь. — Иди грей.
— Сейчас, — сказала Вероника. — Только одно дело сделаю.
Она взяла телефон, зашла в интернет-магазин и заказала себе ту самую тушь. Люксовую. И помаду. Ярко-красную. Как у женщины-вамп.
Потом она прошла на кухню, где Борис угрюмо жевал холодный салат.
— Знаешь, Борис, — сказала она, включая плиту. — Серой мышью быть очень экономно. Но скучно. Тебе ведь нравятся яркие женщины?
Он поднял на нее глаза.
— Нравятся.
— Ну вот и получай. Только учти: яркие женщины стоят дорого. И они никогда не забывают кошелек, когда их ребенок хочет мороженого.
Борис хмыкнул, жуя огурец.
— Понял я. Не дурак. Садись ешь, "яркая женщина". Тебе теперь за двоих надо.
Вероника села за стол. Клетка не исчезла, нет. Но дверь в ней теперь была распахнута. И ключ лежал у нее в кармане. Она погладила живот.
— Мы справимся, — прошептала она. — Теперь точно справимся.
И впервые за долгое время она почувствовала вкус еды. Стейк был отличный.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие и обсуждаемые ← рассказы.