Петербург. Январь 1906 года.
Два года. Два долгих, шрапнелью и надеждой иссечённых года отделяли ту новогоднюю встречу в галерее от сегодняшнего дня. Время не исцелило раны — ни на плече Алексея, оставившем ему лёгкую, но постоянную скованность в движении, ни в душе города, который дышал теперь отрывисто и нервно, полный шепота о «Кровавом воскресенье», забастовках и манифестах. Война с Японией позорно завершилась, но настоящая война — войны внутри империи — только разгоралась.
Их любовь, выкованная в переписке и выдержавшая испытание разлукой и ранением, теперь проходила испытание миром, тихой, ежедневной жизнью. Алексей, уволенный с военной службы по состоянию здоровья, устроился скромным чиновником в правление одной из железных дорог. Работа была скучной, бумажной, далёкой от фронтовой романтики и чувства долга. Порой он ловил себя на том, что замирает у окна конторы, глядя на дым паровозов, и видит не дым, а туман над сопками Маньчжурии. Эти минуты молчаливого ухода в себя были тяжелее для Полины, чем его телесная слабость. Она знала — часть его навсегда осталась там, в той грязи и холоде.
Полина продолжала работать сестрой милосердия, но теперь уже не в военном, а в городском лазарете. Её руки, научившиеся перевязывать пулевые раны, теперь лечили чахотку, тиф и травмы рабочих с заводов. Она приносила домой не только усталость, но и тревожные, кипящие новости с фабричных окраин, разговоры о стачках, о невыносимых условиях. Их маленькая квартирка в одном из флигелей на Васильевском острове стала островком, куда проникали отголоски бушующего вокруг моря.
Их отношения обрели новую, взрослую глубину. Это была уже не пылкость внезапно вспыхнувшего чувства, а тихая, осознанная верность двух людей, видевших друг друга насквозь — со всеми шрамами, страхами и тёмными углами души. Они научились говорить без слов. Молчаливый взгляд Алексея, когда он возвращался с работы, говорил ей о тоске и ощущении ненужности. Её ладонь, ложащаяся поверх его руки за вечерним чаем, — о понимании и поддержке.
Однажды январским вечером, когда в печке потрескивали дрова, а за окном метель заносила узор на стёкла, Алексей неожиданно сказал, глядя в огонь:
— Я чувствую себя дезертиром, Поля. Не там, где должен быть.
Она отложила книгу — она читала ему вслух последний роман Куприна.
— Где же твоё место? — мягко спросила она. — Снова в окопах? Но там уже нет войны.
— Не в окопах, — он потёр переносицу. — А… в гуще чего-то настоящего. Ты же видишь, что творится в городе. Всё клокочет. А я перекладываю бумаги. Я вернулся с войны живым, но кажется, что для чего-то большего я так и не пригодился.
Полина встала, подошла к нему, опустилась на ковёр у его ног и взяла его руки в свои. На них были шрамы от обморожения.
— Ты пригодился мне, — сказала она тихо, но твёрдо. — А это уже немало. А то «настоящее», о котором ты говоришь… Оно страшное, Алексей. Оно ломает людей. Я вижу это каждый день. Возможно, твоё место сейчас — здесь. Со мной. Создавать не историю, а просто жизнь. Нормальную, тихую жизнь. Это тоже подвиг. После всего, что мы видели.
Он посмотрел на её лицо, озарённое пламенем камина, на её серьёзные, уставшие и такие бесконечно любимые глаза. В них не было иллюзий, только правда и сила. Сила, которая держала на плаву их общую лодку в этом бурном море.
— Ты права, — он выдохнул, и в его голосе впервые за долгое время появилась нота покоя, а не горечи. — Просто жизнь.
Он наклонился и поцеловал её в макушку. Это был поцелуй не страсти, а благодарности. Благодарности за то, что она была его якорем, его реальностью, его домом в мире, который потерял все ориентиры.
В ту ночь метель усилилась, завывая в трубах, словно оплакивая старое и отжившее. А в их маленькой квартирке было тихо и тепло. Они сидели у огня, и Полина снова читала вслух, а он слушал, глядя на её профиль, и думал, что, возможно, его настоящая война только сейчас и закончилась. Война с призраками прошлого и с чувством потерянности. И он её выиграл. Не в окопах под Ляояном, а здесь, на этом потертом ковре, держа за руку женщину, которая своей стойкостью и любовью дала ему самое трудное — право на мирную, обыкновенную жизнь. И в этом была её, Полины, самая великая и незаметная победа.