Москва, июль 1980-го. Олимпийский город-призрак, вычищенный до блеска, как парадная посуда перед приходом важных гостей. Улицы неестественно пусты, будто из них на время вынули душу, оставив только фасады. А в квартире на Малой Грузинской, где тяжёлый воздух был густ от предчувствий и лекарств, угасало живое, хриплое сердце этой самой изгнанной души. Владимир Высоцкий проживал свои последние часы не как больной — как актёр, играющий главную роль в собственной прощальной пьесе, где каждое слово, каждый вздох был на вес оставшегося времени.
Последние поклоны: сцена, которая не отпускает
Театр не отпускал его до конца, как не отпускает родной дом. Последний концерт в Королёве, последний «Гамлет» на Таганке… Он выходил на подмостки, уже чувствуя, как жизнь медленно сочится из него, словно песок сквозь треснувшие часы. Но на сцене часы эти замирали. Он был Гамлетом — принцем, задыхающимся в тоске по иному миру, которого нет. Актриса Алла Демидова вспоминала, как он, выбегая за кулисы, глотал таблетки, а возвращался — и снова был полон титанической, надрывной силы. Он не играл — он проживал эту роль, как прожигал свою жизнь: ярко, неистово, до самого фитиля.
После открытия Олимпиады город накрыла странная истерическая тишина. Аптеки, куда он ходил за своим горьким спасением, вдруг захлопнулись. Его врач, Анатолий Федотов, видел, как он пытался заменить одну пропасть другой — укол на стакан. Это был танец на краю воронки, где одно чудовище пожирало другое, а он, балансируя, пел.
22 июля он вышел в последний раз — в ОВИР, за паспортом. Это была не бумажка, а билет на другой берег, к жене, к тишине, к возможному спасению в таёжной глуши, где, может быть, крик его души наконец нашёл бы эхо, а не городские стены. Консилиум врачей 23 июля вынес приговор: транспортировать нельзя.
«Госпитализация — 25-го», — сказали они.
Но у судьбы, уставшей ждать, были свои, не подлежащие обжалованию сроки.
Читайте: «Высоцкий: тетради я подписывал фамилией матери»
Предпоследний день: клубника, тишина и пророчество
24 июля началось с простых, почти детских вещей. Мама, Нина Максимовна, приехала, как ангел-хранитель, который уже не мог охранять, но мог просто быть рядом. Подруга Оксана принесла с рынка лета — корзину спелой клубники, алой, как капельки жизни, которой ему так не хватало. Он ел ягоды со сливками, и на мгновение, может быть, снова почувствовал вкус того сладкого, беззаботного детства, которого у него не было.
Но вечером стены квартиры снова начали сжиматься. Боль, будто стальной ёж, катался у него внутри, разрывая всё на части. Когда приехал Федотов, Высоцкий метался, хватая ртом воздух, которого не хватало. И тогда, посмотрев на мать темным, бездонным взглядом, он произнёс слова, которые повисли в комнате, как отлитая в свинце эпитафия:
«Мама, я сегодня умру…».
Это была не жалоба, а констатация. Пророчество человека, который всю жизнь смотрел в лицо правде, какой бы страшной она ни была, и сейчас узнавал её черты в своём отражении.
Позже, ночью, у соседа он пел.
«Володя, ну что ты орёшь, как сумасшедший?» — спросил друг. «А я иначе не могу», — выдохнул он.
Это был ключ ко всему. Иначе не мог жить, иначе не мог любить, иначе не мог умирать. Его песня была криком, который рвался из него, как пар из перегретого котла, — иначе он бы взорвался изнутри.
Последняя ночь: зловещая тишина, которая всех усыпила
Потом была тишина. Не просто отсутствие звука, а густая, вязкая, зловещая субстанция, заполнившая квартиру после укола снотворного.
Оксана Афанасьева говорила, что заснула именно от этой непривычной, давящей тишины.
Федотов, измотанный, прилёг. Всех усыпила не усталость — усыпила эта тишина, будто сама смерть, присев на краешек тахты, накрыла всех своим тяжёлым, тёмным крылом.
Он проснулся от внутреннего толчка — будто кто-то грубо дёрнул за невидимую нить, связывающую его с другом. Тишина была уже не зловещей, а окончательной, завершённой, как последняя точка в рукописи. Зрачки не реагировали на свет. Губы, которые только что выпевали «Кони привередливые», были холодны. Поздно. Мост на тот берег обрушился, не достроенный на одну единственную ночь.
Утрата, которую не спрятать за олимпийским фасадом
Утром Москва проснулась в своём олимпийском гриме. Власти, эти великие режиссёры спектакля под названием «Счастливая страна», решили, что смерть поэта — лишний кадр, который нужно вырезать. Объявление на Таганке — сухое, казённое. Короткие строчки в газетах.
Но они не учли одного: народ уже давно не смотрел их официальные спектакли. Он слушал Высоцкого. И теперь народ вышел на улицы — тихо, без лозунгов, одним своим молчаливым присутствием. Очередь в десять километров — это была не толпа, это была живая, дышащая река народной любви и скорби, которая потекла по вымершему олимпийскому городу, смывая всю наведённую парадную ложь.
Он лежал на сцене своего театра в гробу, а над Москвой стоял гудящий от тишины собор из ста тысяч живых душ. Они пришли не потому, что так велели. Они пришли, потому что потеряли своего. Голос, который был у них в доме, в кухне, в магнитофоне, в сердце.
«Настоящего народного артиста», как скажет позже музыкант.
Его похоронили на Ваганьковском. А потом началась другая жизнь — жизнь его песен, его стихов, его мифа. Он не умер — он растворился в этом воздухе, в этой памяти, в этой хриплой, неподражаемой интонации, которая звучит каждый раз, когда кто-то включает старую запись.
Он ушёл в ту самую «странную тишину», что наступила в ту ночь. Но его крик, его «иначе не могу» — осталось. Оно живёт в нас. И пока мы его слышим, пока мы помним вкус той последней клубники и холод тех губ, он жив. Жив, как жива боль от потери самого родного человека и радость от того, что он вообще был.
25 января ему могло бы исполниться 87 лет. Как, например, Всеволоду Шиловскому, который до сих пор снимается в кино. Хотя с Высоцкий этого произойти не могло бы. Слишком многое он чувствовал.
Изображение создано при помощи ИИ.