Полина застыла на пороге детской комнаты, не веря своим глазам. Стены, которые она расписывала три месяца собственными руками, были закрашены унылой бежевой краской. Ни единого следа от сказочных персонажей, летающих замков и волшебного леса, в котором жили добрые звери.
— Нравится? — раздался за спиной довольный голос свекрови. — Наконец-то комната стала нормальной. А то эти твои каракули... Ребёнок же вырастет с испорченным вкусом.
Полина медленно обернулась. Галина Петровна стояла в дверях, скрестив руки на груди, и улыбалась той особенной улыбкой, которую невестка научилась распознавать за четыре года брака. Это была улыбка победителя.
— Где Максим? — голос Полины прозвучал хрипло, словно её душили невидимые руки.
— На работе, где ему ещё быть? Он, кстати, полностью меня поддержал. Сказал, что давно пора было навести порядок. Эти рисунки на стенах выглядели как в психиатрической больнице. Соседи могли подумать невесть что.
Полина прошла в комнату. Её пальцы коснулись холодной стены там, где ещё вчера был нарисован маленький дракончик с добрыми глазами. Сын обожал этого дракончика. Каждый вечер перед сном он показывал на него пальчиком и говорил: «Мама, дакон!»
Теперь там была только бежевая пустота.
— Я работала над этим три месяца, — тихо сказала Полина. — Каждый вечер, когда Ванечка засыпал. Специальные краски заказывала из Германии, гипоаллергенные. Эскизы рисовала...
— Вот именно, — перебила свекровь, проходя в комнату и демонстративно проводя пальцем по подоконнику, проверяя на пыль. — Ты тратила время на ерунду, вместо того чтобы заниматься домом. У тебя ребёнок, а ты в художницу играешь. Максим жаловался, что ужин вечно холодный.
Полина знала, что Максим никогда такого не говорил. Её муж был равнодушен к температуре еды, он мог съесть суп прямо из холодильника и не заметить разницы. Но спорить со свекровью было бесполезно. Галина Петровна жила в собственной реальности, где каждое её действие было продиктовано исключительно заботой о семье сына.
— Когда вы это сделали? — спросила Полина, всё ещё не отрывая взгляда от стены.
— Сегодня утром. Ты ушла в поликлинику с Ванечкой, а я вызвала мастеров. Профессионалы, между прочим. Всё сделали за три часа. Качественная краска, моющаяся. Теперь можно хоть фломастером рисовать — всё отмоется.
Свекровь говорила об этом с гордостью, как о великом достижении. Она даже не пыталась скрыть удовлетворение. В её системе координат она совершила подвиг: спасла внука от «безвкусицы» и преподала невестке урок.
— Вы не имели права, — Полина повернулась к ней. В глазах молодой женщины не было слёз. Только что-то тёмное, глубокое, похожее на чёрную воду в колодце. — Это наша квартира. Наша с Максимом. Вы здесь даже не прописаны.
Галина Петровна фыркнула.
— Квартира, которую мой сын купил на деньги, заработанные в моей фирме! Так что имею полное право решать, как она должна выглядеть. И вообще, хватит драматизировать. Подумаешь, стены перекрасили. Ты же не Пикассо. Нарисуешь ещё что-нибудь, если так приспичило. Только в следующий раз согласуй со мной эскизы.
Полина молчала. Она смотрела на свекровь и думала о том, что за четыре года не услышала от этой женщины ни одного доброго слова. Ни на свадьбе, ни когда родился Ваня, ни когда Полина получила повышение на работе. Галина Петровна всегда находила, к чему придраться. Платье слишком яркое, причёска слишком простая, ребёнок слишком худой, квартира слишком маленькая.
Невестка была для неё не человеком, а досадным приложением к сыну. Чем-то вроде неудобной мебели, которую нельзя выбросить, но можно игнорировать.
— Где мои эскизы? — вдруг спросила Полина. Голос её стал странно спокойным.
— Какие эскизы?
— Папка с рисунками. Она лежала на столе в кабинете.
Свекровь пожала плечами.
— А, эта макулатура? Мастера её случайно залили краской, пока переносили банки. Пришлось выбросить. Там всё равно была какая-то детская мазня.
Полина закрыла глаза. В той папке были не только эскизы для детской. Там хранились её работы за последние два года. Иллюстрации к детской книге, которую она почти закончила. Издательство ждало финальные рисунки через неделю.
— Вы выбросили мою работу, — сказала она, и каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в воду. — Два года работы. Книга, которая должна была выйти весной.
— Работу? — свекровь рассмеялась. — Ты называешь это работой? Рисование картинок для детишек? Полина, когда ты уже повзрослеешь? Тебе тридцать два года, а ты всё ещё играешь в художницу. Нормальные женщины в твоём возрасте занимаются семьёй, а не малюют котиков и зайчиков.
Полина медленно прошла мимо свекрови в коридор. Галина Петровна продолжала что-то говорить ей в спину — про неблагодарность, про то, что она, как мать, имеет право давать советы, про то, что Максим слишком мягкий и позволяет жене садиться себе на шею. Но Полина уже не слушала.
Она достала телефон и набрала номер мужа.
— Привет, солнце! — голос Максима звучал бодро и беззаботно. — Как поход в поликлинику?
— Ты знал? — спросила Полина.
— О чём?
— О том, что твоя мать собирается закрасить детскую?
Пауза. Долгая, вязкая пауза, в которой Полина услышала всё, что ей нужно было знать.
— Ну... она что-то говорила... — промямлил Максим. — Но я думал, она просто так, к слову...
— Она уничтожила мои рисунки. Все. Включая иллюстрации к книге.
— Подожди, какие иллюстрации? Те, над которыми ты работала по ночам? Но она же... она не могла знать, что это важно...
— Она знала. Я ей говорила. Три раза. Просила не заходить в кабинет.
Снова пауза. Полина слышала, как Максим тяжело дышит в трубку, как щёлкает ручкой — его нервная привычка.
— Слушай, ну... ты же можешь перерисовать? — наконец выдавил он. — Мама хотела как лучше. Она правда считает, что детская была слишком... ну... пёстрая. И книга — ну что книга? Нарисуешь заново, ты же талантливая.
Полина посмотрела на свекровь, которая стояла в дверях кухни и демонстративно протирала и без того чистую столешницу.
— Два года работы, Максим, — сказала она в трубку. — Сто пятьдесят иллюстраций. Каждая — минимум день работы. И твой ответ: «перерисуешь»?
— Ну а что ты от меня хочешь? — в голосе мужа появилось раздражение. — Чтобы я на мать орал? Она пожилой человек, у неё давление. Она искренне хотела помочь. Да, перегнула палку, но это же не со зла! Не делай из мухи слона.
— Она специально это сделала. Она ненавидит меня, Максим. Всегда ненавидела. И ты это знаешь.
— Опять ты начинаешь... — он вздохнул. — Полина, мне работать надо. Приеду вечером, поговорим. Только без истерик, ладно? И маму не обижай, она всё-таки моя мать.
Он отключился. Просто отключился, не дослушав. Не извинившись. Не пообещав разобраться.
Полина убрала телефон в карман. Свекровь смотрела на неё с торжествующей улыбкой. Она явно слышала весь разговор.
— Вот видишь, — сказала Галина Петровна. — Максим на моей стороне. Как и всегда. Может, теперь ты поймёшь своё место в этой семье?
Полина посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. Словно видела эту женщину впервые. Словно вдруг заметила то, чего не хотела замечать четыре года.
— Вы правы, Галина Петровна, — сказала она неожиданно спокойно. — Я наконец поняла своё место.
Она прошла в спальню. Достала из шкафа дорожную сумку — ту самую, с которой ездила в роддом. Начала складывать вещи. Свои и Ванины.
Свекровь появилась в дверях через минуту.
— Это что ещё за представление? — в её голосе впервые прозвучала нотка неуверенности.
— Никакого представления. Я ухожу.
— Куда это ты уходишь? А Ванечка?
— Ванечка идёт со мной. Он мой сын.
— Он сын Максима! — взвизгнула свекровь. — Ты не имеешь права забирать ребёнка!
Полина продолжала складывать вещи. Методично, спокойно, словно собиралась на дачу.
— Имею. По закону, пока нет решения суда, ребёнок может находиться с любым из родителей. А я — его мать.
Она застегнула сумку. Прошла в детскую, где Ваня играл с машинками на полу. Бежевые стены нависали над ним безликой массой.
— Ванечка, солнышко, — Полина присела рядом с сыном. — Мы поедем к бабушке Оле. Помнишь бабушку Олю? У неё есть кошка Мурка.
— Мука! — обрадовался малыш. — Едем!
Полина взяла сына на руки. Он был тёплый, пах детским шампунем и чем-то неуловимо сладким — так пахнут только маленькие дети.
— Ты не посмеешь! — свекровь преграждала ей путь в коридоре. — Я позвоню Максиму! Я вызову полицию!
— Вызывайте, — Полина обошла её, как обходят неодушевлённое препятствие. — Объясните им, как вы проникли в чужую квартиру и уничтожили чужое имущество. Думаю, им будет интересно.
— У меня есть ключи!
— Которые я вам не давала. Их дал Максим. А квартира оформлена на нас обоих. Я не давала согласия на ремонт.
Полина надела Ване курточку, натянула шапочку на его пушистую голову. Малыш болтал ножками и лопотал что-то про кошку.
Свекровь металась по прихожей, хватаясь то за телефон, то за голову.
— Ты всё разрушаешь! — кричала она. — Ты разбиваешь семью моего сына! Ты никогда его не любила!
Полина открыла входную дверь. Обернулась.
— Знаете, Галина Петровна, — сказала она, — я любила его. Очень сильно любила. Но он давно уже не мой муж. Он — ваш сын. Только ваш. Вы его так воспитали. Поздравляю.
Она вышла и закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла.
На улице было прохладно и свежо. Осеннее солнце пробивалось сквозь облака, расцвечивая асфальт золотыми пятнами. Ваня щурился от света и смеялся.
— Мама, куда?
— К бабушке Оле, солнышко. Помнишь, я говорила?
Полина шла к остановке и чувствовала странное, незнакомое ощущение. Не облегчение — для облегчения было слишком рано. Скорее, это была ясность. Впервые за долгое время она точно знала, что делает и зачем.
Телефон зазвонил, когда они сели в автобус. Максим.
— Мама сказала, ты ушла? — в его голосе была паника. — Полина, ты чего творишь? Немедленно возвращайся!
— Нет.
— Что значит «нет»? Это же бред! Из-за каких-то картинок!
— Не из-за картинок, Максим. Из-за того, что ты позволил своей матери уничтожить мою работу и даже не извинился. Из-за того, что за четыре года ты ни разу не встал на мою сторону. Из-за того, что я устала быть третьей лишней в собственном браке.
— Но это же... это же ерунда! Мы всё обсудим!
— Нечего обсуждать. Я подам на развод.
Она нажала отбой.
Автобус вёз их через город. Ваня уснул, положив голову ей на плечо. Полина смотрела в окно и думала о том, что завтра позвонит в издательство. Объяснит ситуацию. Попросит отсрочку.
И начнёт рисовать заново.
Потому что она — художник. И никакая свекровь в мире не может это изменить.
Мать встретила её на пороге, не задавая лишних вопросов. Просто обняла и сказала:
— Детская готова. Я покрасила стены в белый. Чистый холст — рисуй что хочешь.
Полина улыбнулась. Впервые за этот длинный день.
Вечером, уложив Ваню, она достала блокнот. На первой странице появился маленький дракончик с добрыми глазами. Такой же, как был раньше. И одновременно — совсем другой.
Лучше.
Через полгода книга вышла. На обложке был тот самый дракончик. А в посвящении стояло: «Моему сыну Ване, который учит меня начинать заново».
Максим присылал сообщения первый месяц. Потом звонки стали реже. Потом прекратились совсем.
Свекровь так и не извинилась. Впрочем, Полина и не ждала.
Она была занята. Она строила новую жизнь — без бежевых стен, без чужих правил, без постоянного чувства вины за то, что она — это она.
И эта жизнь была удивительно яркой.