Мотор заглох последним. Сначала замерли бесконечные «Лады», потом смолкли автобусы, и наконец, с хриплым выдохом, затих дизель КАМАЗа. Тишина, пришедшая на смену гулу МКАД, оказалась оглушительной. Денис Шилов, младший сержант конвойной службы, прижал лоб к ледяному бронированному стеклу и увидел, как женщина в «девятке» впереди начинает отчаянно биться в окно, а снаружи к машине, шаркая босыми ногами по снегу, идет девушка. Ее голова была вывернута под неестественным углом, а по подбородку стекала черная жижа. Так закончился мир — не взрывом, а в глухой пробке на выезде с Каширки.
Мотор заглох последним. Сначала замерли бесконечные «Лады» и иномарки, потом смолкли автобусы, и наконец, с хриплым выдохом, затих дизель КАМАЗа. Тишина, пришедшая на смену гулу МКАД, оказалась оглушительной.
Денис Шилов, младший сержант конвойной службы, прижал лоб к холодному бронированному стеклу. Снег падал крупными, ленивыми хлопьями, укутывая бесконечную стальную змею пробки на выезде на Каширское шоссе. Час назад он смотрел на эти же машины с раздражением — из-за них они опаздывали в СИЗО. Теперь он рассматривал их с растущим, холодным комом в животе. Ни одна не шелохнулась. Ни одна. Справа, в «девятке», женщина неподвижно смотрела вперед, уткнувшись лицом в подушку безопасности.
— Ну что, Шилов, довыполнял приказы? — сиплый голос старшего конвоя, прапорщика Семена Игнатьевича, прозванного «Сова», донесся со водительского места. — «Срочно доставить, несмотря ни на что». Теперь и доставить некуда, и сами никуда.
Денис не ответил. Его рука непроизвольно легла на кобуру с ПМ. Сквозь перегородку доносилось бормотание из отсека для заключенных — герметичного металлического куба в кузове, разделенного на три камеры. Возня. Приглушенный мат.
— Доложили в центр? — спросил Денис, отрывая взгляд от окна.
— Пробовал. Эфир забит истерикой. Потом все стихло. — Сова закурил, наполнив кабину едким дымом «Примы». — По «Блинку» передавали: беспорядки в центре. Какая-то атака. Террористы, говорят. Потом канал пропал.
Беспорядки. Денис вспомнил утро. Их автозак, КАМАЗ-4327 с решетками на окнах, стоял во дворе райсуда. Он тогда принял этап: троих. Молодого парня с пустыми глазами — Глеб, статья 109, непредумышленное. Пожилого, в дорогом, но помятом костюме — Игорь Леонидович, экономика. И вертлявого, с хищным взглядом — Егор, кражи, рецидив. Обычная работа. Пока к зданию суда не подъехала «скорая», и санитары не вкатили на носилках человека, закутанного в брезент. С брезента сочилась кровь. Кто-то из водителей сказал: «Говорят, в метре каком-то мужик другого отгрыз». Смеялись.
Теперь не смеялось ничто. Тишина длилась минут десять. Потом ее разорвал первый крик. Женский, пронзительный, где-то впереди. Потом еще. Лай сигнализации. Гулкий удар — будто что-то тяжелое упало на крышу машины. Денис вздрогнул.
— Что происходит? — он повернулся к Сове.
Тот молча кивнул на лобовое стекло. По обочине, по снежной каше, бежал человек. Мужчина в разорванной куртке. Он бежал не как бегут от опасности. Он бежал как манекен, с негнущимися ногами, пошатываясь, одна рука странно вывернута. Его лицо было залито чем-то темным. Он наткнулся на боковое зеркало «Лады», отшатнулся, потыкался лицом в стекло, оставив кровавый отпечаток, и поплелся дальше, скрылся между фур.
— Пьяный, — неуверенно сказал Денис.
— Пьяный, — усмехнулся Сова, затягиваясь. — Посмотри внимательнее.
Денис посмотрел. Из-за поворота, из-за грузовика с пиломатериалами, вышла девушка. Лет двадцати. В одной легкой кофте, босиком по снегу. Она шла тем же странным, шаркающим шагом. Голова набок. Что-то темное сочилось из ее рта на грудь. Она подошла к той самой «девятке», где была женщина, и начала биться головой в боковое стекло. Тупой, ритмичный стук. Тук. Тук. Тук.
Женщина в машине зашевелилась. Подняла голову. Увидела это лицо. Ее крик, приглушенный стеклом, был похож на писк мыши. Она метнулась, пытаясь завести машину. Стартер скрежетал впустую.
Девушка снаружи билась головой сильнее. Стекло покрылось паутиной трещин.
— Сова… — начал Денис.
— Сиди, — отрезал старый прапорщик. Его глаза сузились. — Это не наше дело.
Но это стало их делом, когда стекло «девятки» наконец треснуло с мокрым хрустом. Женщина вскрикнула. Девушка просунула руку внутрь, ловя ее, раздирая когтями — нет, не когтями, просто руками, но с какой-то нечеловеческой силой. Денис потянулся за рацией, но рука Семена Игнатьевича, жилистая и цепкая, схватила его за запястье.
— Не надо. Ты не поймешь. Это — оно.
— Что «оно»?
— Чума. Бешенство. Что угодно. Видишь, как она себя ведет? Это не человек.
В «девятке» шла борьба. Потом крики стихли. Наступила тишина. Через минуту оба силуэта в машине зашевелились. Сидели. Потом дверь со стороны водителя открылась, и наружу вывалилась та самая женщина. Теперь на ее лице и шее были страшные рваные раны. Она встала. Неуклюже. Повернула голову в сторону автозака. Ее глаза, тусклые, словно затянутые пленкой, уставились прямо на Дениса. И она пошла. Той же шаркающей походкой. За ней, вылезая через разбитое окно, последовала та девушка.
Они шли прямо на КАМАЗ.
— Блять, — выдохнул Денис. Его сердце колотилось где-то в горле.
Сова молча бросил окурок в пепельницу и достал из-под сиденья ключ — массивную стальную болванку. Ключ от камер. — Проснулись, суки, — проворчал он.
Из отсека заключенных донесся стук. Сначала тихий, потом настойчивее.
— Эй! Конвой! — это был голос Егора, хищный и напряженный. — Что там происходит? Почему мы стоим? Чуете? Движуха на улице!
Денис посмотрел на Сова. Прапорщик смотрел на приближающихся — тех, что уже нельзя было назвать людьми. Их было двое. Сзади, из-за машин, показался третий — тот самый мужчина в разорванной куртке. Они шли, натыкаясь на бамперы, но не сворачивая, словно их магнитом тянуло к живому звуку, к теплу, к запаху страха, витавшему в кабине.
— Шилов, — тихо сказал Сова, не отрывая глаз от лобового стекла. — У нас три «пассажира» сзади. И три… чего-то там, снаружи. Автозак — броня. Дизель заглох, но завести можем. Пробка — не на века. Кто-то должен ее расчистить. Армия, МЧС.
— И что? Ждать?
— Ждать. Но они уже тут. — Сова кивнул на стекло. Первая из них, женщина с рваной шеей, уже подошла к капоту. Она уперлась руками в стекло, прильнула лицом к нему, оставив кроваво-слизистый след. Ее глухой, хриплый стон проник в кабину.
— Они нас не достанут, — сказал Денис, но в его голосе была трещина.
— А если достанут? — Сова повернул к нему свое обветренное, бесстрастное лицо. — У нас с тобой два пистолета. У них сзади — ноль. Но они — за решеткой. И ключ от их решетки — у нас. Вот и думай, младший сержант. Кто в этой новой игре охранник, а кто — заключенный?
За спиной у Дениса, в металлической клетке, снова застучали. На этот раз не кулаком, а чем-то металлическим. И голос, который заговорил, был не Егоров, а спокойный, интеллигентный баритон Игоря Леонидовича.
— Конвоиры, — сказал он отчетливо, сквозь решетку смотрового окошка. — Я, кажется, понимаю, что происходит. И я почти уверен, что вам понадобится наша помощь. Прежде чем эти… существа… соберут вокруг вас целую толпу.
Денис обернулся. В крошечное оконце, защищенное крепкой решеткой, смотрело бледное, умное лицо. В глазах не было паники. Был холодный, расчетливый интерес.
В этот момент что-то тяжелое грохнулось на крышу кабины. Автозак качнулся на рессорах. Сверху послышался скрежет, будто по металлу волокли мешок с костями. И тихий, влажный стон, прямо над их головами.
Игра началась. И правила в ней только предстояло написать.
***
Скрежет на крыше замер. На смену ему пришел тихий, мерзкий звук — что-то лизало, шаркало по металлу прямо над головами. Денис задрал голову, сжимая пистолет до побеления костяшек. Кабина внезапно показалась ему не убежищем, а консервной банкой.
— На крыше, — прошептал он, словно громкий голос мог привлечь внимание.
— Ну спасибо, Коперник, — проворчал Сова. Он не сводил глаз с женщины, прислонившейся к лобовому стеклу. Ее мутные глаза блуждали за стеклом, не фокусируясь, но будто чувствуя тепло, движение внутри. — Оно слепое. Или почти. Но слышит. И чует. Чует нас.
Стук из отсека стал неотвязным, ритмичным.
— Эй! Вы там оба, офицерики! — это опять Егор. В его голосе уже не было наглого вызова, сквозила животная тревога. — Что за хрень происходит? Откройте окошко, дайте посмотреть!
— Заткнись, — сквозь зубы бросил Денис, не отрываясь от потолка.
— Не заткнусь, блядь! Тут пахнет паленым и дерьмом! И кто это там на крыше у вас ходит?
Сова медленно, с характерным хрустом суставов, повернулся к перегородке. В стене была небольшая металлическая заслонка — смотровое окошко, которое можно было открыть из кабины. Он щелкнул защелкой. Заслонка с легким скрипом отъехала в сторону, открыв взгляду решетку и за ней — часть отсека. В узкую щель хлынул запах: затхлый, густой — смесь пота, страха, металла и чего-то кислого.
— Смотри, если хочешь, — хрипло сказал Сова. — Но если начнешь орать — захлопну. Привлечешь их.
В окошке одно за другим возникли три лица. Сверху, в камере №1, навис Егор: худой, с колючими глазами и татуировкой паука на шее. Его взгляд метнулся к лобовому стеклу, к силуэтам за ним, и расширился. — Бляяя… — протянул он, и в его голосе впервые прозвучал не спектакль, а чистый ужас.
Ниже, в камере №2, показалось бледное лицо Игоря Леонидовича. Он молча анализировал ситуацию, его глаза быстро двигались, считывая детали: положение конвоиров, выражение их лиц, картину за стеклом.
В самой нижней, третьей камере, едва дотянувшись, стоял Глеб. Парень, осужденный за смерть человека в пьяной драке. Он просто смотрел, и в его широко открытых глазах была пустота, граничащая с отрешенностью. Он уже видел смерть вблизи. Эта, возможно, не казалась ему такой уж другой.
— Что с ними? — тихо спросил Игорь Леонидович. Его голос был странно спокоен, как на деловом совещании.
— Не знаем, — честно ответил Денис. — Они нападают на живых. Как звери.
— Вирус? Токсины?
— Хер его знает. Они… они не умирают. Та женщина… — Денис кивнул на лобовое стекло. — Ее загрызли. Теперь она такая же.
Егор фыркнул, но фырканье вышло нервным.
— Зомби, блять! Кино наяву! Я же говорил, Леонидыч, мир сошел с ума!
— Заткнись, Егор, — мягко, но твердо произнес Игорь Леонидович. Он смотрел на Сова. — Прапорщик. На крыше ваш… гость. И еще двое спереди. Движения машин нет. Связь отсутствует. Вердикт?
Сова оценивающе посмотрел на него. Молча достал еще одну «Приму», закурил.
— Вердикт — сидим. Автозак — крепость. Бензобак полный. Печка работает. Переживем.
— До тех пор, пока они не разобьют стекло, — сказал Игорь Леонидович. — Или пока их не станет двадцать. Или пока вы с младшим сержантом не решите по нужде выйти. Или пока у вас не кончится вода. Или еда.
— У нас есть НЗ, — огрызнулся Денис.
— На трое суток. Для двоих, — парировал заключенный. — А потом? Вы будете есть сухари и слушать, как мы сдохнем от жажды в трех метрах от вас? Или решитесь открыть дверь? — Он помолчал, давая словам проникнуть. — Вы не в крепости, прапорщик. Вы в консервной банке, вокруг которой собираются голодные консервные ножи.
Слова повисли в воздухе. Внезапный удар по крыше заставил всех вздрогнуть. Что-то тяжелое съехало по склону, грохнулось на капот и свалилось на асфальт перед кабиной. Это был мужчина в форме дорожного рабочего. Он упал на спину, неестественно вывернув шею. И через секунду, с характерным хрустом, начал подниматься. Его движения были механическими, будто кости скреплены проволокой. Он встал. Повернулся. И присоединился к женщине у стекла.
Их теперь было трое.
— Видишь? — тихо сказал Игорь Леонидович. — Они падают, но не ломаются. Не насовсем. Это не болезнь, прапорщик. Это новая физика. И старые правила в ней не работают.
Сова глубоко затянулся. Дым выходил клубами.
— И какие твои предложения, бухгалтер?
— Первое: понять, что мы все в одной лодке. Вы, с оружием и ключами. Мы, со свободой действий в ноль, но с мозгами и навыками. Второе: составить план эвакуации. Этот автозак — смертельная ловушка на длинной дистанции. Третье… — Он посмотрел прямо в глаза Сове. — Перераспределить ресурсы. Хотя бы часть.
— То есть?
— Дайте нам воды. Сейчас. Пока вы еще не воспринимаете нас как расходный материал. Пока гуманизм не умер окончательно.
Денис возмущенно дернулся.
— Ты с ума сошел? Они же заключенные! Устав…
— Устав, младший сержант, написан для мира, где есть государство, суды и СИЗО, — резко перебил его Игорь Леонидович. Его спокойствие наконец дало трещину, в голосе прозвучала сталь. — Взгляни на улицу! Где твое государство? Видишь его? Я — нет. Вижу только троих мертвецов, которые хотят нас съесть. И устав они читать не будут!
Молчание стало густым, как смог. Егор замер, жадно следя за разговором. Глеб молча уставился в пол своей камеры.
Сова потушил окурок. Медленно наклонился, открыл ящик под сиденьем и достал пластиковую бутылку с водой на полтора литра. Полную.
— Умно, бухгалтер. Создаешь прецедент. Дал раз — жди второго.
— Надеюсь на это, — честно сказал Игорь Леонидович.
Сова повернулся к Денису.
— Шилов. Открывай корму. Передай им.
— Сова! Они же…
— Я сказал, открывай! — голос прапорщика ударил, как плеть. В нем было столько неоспоримой, нажитой за годы авторитарной власти, что Денис автоматически потянулся к поясу, где висела связка ключей. Его пальцы нашли маленький, отдельный ключ от наружной задней двери.
Он чувствовал, как рука дрожит. Это было нарушением всего, во что он верил. Конвоир не кормит и не поит без приказа. Конвоир не вступает в переговоры. Конвоир держит дистанцию. Но Семен Игнатьевич, уставший циник, которого Денис в душе презирал за его «непофигизм», ломал эти правила первым.
Денис вышел в узкий проход между кабиной и отсеком, запер за собой дверь в кабину. Сердце бешено колотилось. Задняя дверь автозака была бронированной, с небольшим люком для передачи пищи. Он вставил ключ, повернул. Замок щелкнул громко, невыносимо громко в общей тишине.
Из-за двери сразу донесся приглушенный звук — шарканье, стон. Кто-то был снаружи, у кормы.
Денис откинул тяжелый люк. В открывшийся проем, защищенный решеткой, глянул серый свет снежного дня и ударил холод. И запах. Сладковато-гнилостный, с примесью гари и чего-то химического. Он увидел кусок асфальта, колесо соседней фуры и… ноги. Чьи-то ноги в стоптанных ботинках, стоящие в метре от двери.
— Быстро, — прошипел Сова из кабины, приоткрыв дверь.
Денис просунул бутылку в люк, в отсек. Сильная, жилистая рука Егора тут же выхватила ее. Люк захлопнулся. Ключ повернулся, запирая.
В тот же момент что-то тяжелое и мягкое ударило в дверь снаружи. Глухой, тоскливый стон просочился сквозь броню. Они услышали. Почуяли.
Денис бросился обратно в кабину, захлопнул дверь. Он обернулся к смотровому окошку.
В камере №2 Игорь Леонидович, с невозмутимым видом дегустатора, отпивал из бутылки и передавал ее дальше, в верхнюю камеру, через решетку, которую заключенные, видимо, могли раздвинуть. Егор жадно глотал воду, проливая на майку. Потом бутылка ушла вниз, к Глебу.
Он смотрел на воду, потом на Дениса. И в его пустых глазах что-то дрогнуло. Что-то человеческое. Он кивнул. Еле заметно. И приник к горлышку.
Первый шаг был сделан. Устав был мертв. А в живых оставались только люди и те, кто ими притворялся. Снаружи, у задней двери, начался настойчивый, методичный стук. К нему присоединились удары спереди. Автозак мягко раскачивался на рессорах.
Клетка держала. Но вопрос был в том, как долго она сможет держать тех, кто был внутри, и тех, кто рвался внутрь. Денис посмотрел на связку ключей у себя на поясе. Среди них был главный — массивная стальная болванка, которая открывала все камеры разом. Он поймал на себе взгляд Совы. Старый прапорщик молча смотрел на него, и в его глазах читался один и тот же вопрос: «Кого ты выпустишь первым, когда придет время?» Время, судя по нарастающему стуку, приближалось неумолимо.
***
Тишины не осталось. Ее вытеснил постоянный, фоновый гул: хрипы снаружи, скрежет ногтей по броне, глухие удары тел о стальные борта. Автозак превратился в барабан, по которому били немелодичную, похоронную дробь. Воздух в кабине стал спертым, густым от дыма «Примы» и запаха немытого страха.
Денис смотрел на показания топливного датчика. Стрелка медленно, но неумолимо ползла к нулю. Печка, работающая на холостых оборотах, пожирала солярку. Без нее они замерзнут за ночь. С наступлением сумерек температура упала до минус десяти, и холод начал пробираться сквозь щели, обжигая щеки.
— Еще часа три, — хрипло сказал Сова, следя за его взглядом. — Потом двигатель заглохнет. И свет погаснет. И тепло кончится.
— И мы станем легкой добычей, — из отсека донесся голос Игоря Леонидовича. Он, казалось, неотрывно слушал. — В темноте. Замерзшие. Они… они не мерзнут?
— Не похоже, — ответил Денис, глядя на фигуры у стекла. Они стояли, слегка покачиваясь, как маятники. Пар от их дыхания? Нет. Они не дышали. Они просто были. И ждали.
— Значит, время — их союзник, — заключил Игорь Леонидович. — Нам нужен план Б.
— План Б — сидеть и ждать МЧС, — упрямо бросил Денис, но в его голосе не было уверенности.
— МЧС, младший сержант, либо мертвы, либо спасают своих. Мы — никто. Этап, потерявшийся в пробке. Нас в списках нет.
Егор, молчавший до этого, вдруг заговорил. Его голос звучал приглушенно, будто он припал к самой перегородке.
— Слушайте сюда. Я тут кое-что просек. Они тупые. Как пробки. Бьются в стекло, хотя дверь рядом. Слышат звук, идут на него. А если звука нет?
— Ты о чем? — спросил Сова, прищурившись.
— Я о том, что если мы будем сидеть тихо, как мыши, они, может, разойдутся. Или застынут. Надо выключить всё. Двигатель. Свет. Даже дышать потише.
На крыше в этот момент раздался особенно сильный удар, и что-то тяжелое потащилось к краю. Все замолчали, затаив дыхание. Шум стих. Но ощущение присутствия сверху не исчезло. Будто кто-то прилег на крышу и замер, прислушиваясь к биению их сердец.
— Не сработает, — после паузы сказал Игорь Леонидович. — Они уже знают, что мы здесь. Это как кровь в воде для акулы. Они не уйдут. Но теория Егора верна в одном: они реагируют на стимулы. Значит, ими можно управлять.
Денис повернулся к окошку.
— Управлять? Как?
— Отвлечь. Создать более сильный стимул в другом месте. — Интеллигент помолчал. — У вас есть рация. Можно попробовать выбросить ее из кабины, включив на максимальную громкость. Шум может притянуть их.
— А потом? — спросил Сова. — Сидеть без связи?
— А какая сейчас от нее польза, прапорщик? Кроме как слушать предсмертные хрипы? — голос Игоря Леонидовича был безжалостно логичен. — Это расходный материал. Как и мы с вами.
Внизу, в третьей камере, Глеб вдруг зашевелился. До этого он был нем, как рыба. Теперь его голос, низкий и надтреснутый, прозвучал неожиданно четко:
— Свет. Они на свет идут.
Все посмотрели в его сторону. Он сидел, обхватив колени, уставившись в стену.
— Что? — переспросил Денис.
— Утром… когда все началось. Я из окна фургона видел. Они шли на фары машин. На аварийки. Как мотыльки. Потом фары гаснут — они останавливаются. Теряют интерес.
Сова и Денис переглянулись. В этом был смысл. Примитивный, животный, но смысл.
— Значит, если мы заглушим двигатель и выключим все огни… — начал Денис.
— Они могут потерять фокус. Но не факт, что уйдут, — закончил мысль Сова. — Но это шанс. Чтобы оценить обстановку. Понять, сколько их.
Решение висело в воздухе. Рисковать последними ресурсами — топливом и связью — ради призрачного шанса. Или медленно замерзать в ожидании чуда.
— Делаем, — хрипло сказал Сова. Он был старше, уставший, но инстинкт выживания в нем оказался сильнее страха перед начальством, которого уже не существовало. — Шилов, готовь рацию. Найди шумный канал, если получится. Я буду гасить свет и двигатель по твоей команде.
— А если они не отойдут? — спросил Денис, пальцы уже скользили по кнопкам рации.
— Тогда умрем на пару часов позже. Но в тишине.
Игорь Леонидович вдруг заговорил снова, и в его тоне появилась нотка срочности:
— Прапорщик. Прежде чем вы что-то сделаете, вам нужен наблюдатель. Тот, кто сможет оценить, сработало ли. Вы из кабины видите только сектор спереди. А что сзади? По бокам?
— И что ты предлагаешь? — с подозрением спросил Сова.
— Откройте мне камеру. Дайте мне подняться на крышу кабины через люк. Я смогу осмотреть периметр.
В кабине повисло ошеломленное молчание.
— Ты сбрендил, бухгалтер? — первым выдохнул Денис. — Ты же… ты же там сразу…
— Я буду пристегнут. У вас же есть страховочный трос, для работ на высоте? Я видел его в углу. Вы пристегнете меня к скобе внутри, я открою люк, высунусь по пояс, осмотрюсь и сразу назад. Без звука. Если они действительно реактивные, то не успеют среагировать на тихое движение. А я увижу, куда можно отступать. Если отступать некуда… что ж, тогда ваш план с рацией — наша общая могила.
Это был безумный план. Но в нем была та самая, отчаянная логика, которая рождается, когда вариантов не остается. Сова смотрел на интеллигента через решетку. Его мозг, заскорузлый в казарменных схемах, работал на пределе, взвешивая риски. Выпустить заключенного. Добровольно. Дать ему доступ к крыше, к потенциальной свободе. Этот человек мог захлопнуть люк, остаться снаружи, попытаться бежать… или просто сбросить трос и прыгнуть, обрекая их на смерть в заточении.
— А почему ты? — наконец спросил Сова. — Почему не вор или не убийца?
— Потому что я менее импульсивен, — честно ответил Игорь Леонидович. — И потому что у меня есть причина вернуться. У меня в городе жена. Дочь. Мне нужно выжить, чтобы найти их. А для этого мне нужны вы. Пока что. Вы с оружием. Я — с головой. Мы симбиоз.
Денис сжал кулаки. Каждая клетка его тела протестовала. Это было против всех правил, против инстинкта. Но старый, умирающий мир с его правилами остался где-то позади, в том самом здании суда. Здесь, в замерзающем автозаке, рождались новые правила. И первое из них: доверие стоит дороже брони.
Сова молча кивнул. Он наклонился, порылся в ящике и вытащил запыленный монтажный пояс с карабином и стальным тросом. Потом взял в руки главный ключ — ту самую стальную болванку.
— Шилов, — сказал он, не глядя на младшего сержанта. — Ты страхуешь. Если он сделает лишнее движение… ты знаешь, что делать.
В его голосе не было угрозы. Была констатация факта. Денис медленно кивнул, снял с предохранителя пистолет.
Звяканье ключа в замке камеры №2 прозвучало громче любого выстрела. Скрип открывающейся тяжелой двери был похож на стон умирающего великана. На мгновение все замерли, прислушиваясь к реакции снаружи. Удары не участились. Кажется, они не связали этот внутренний звук с присутствием живых.
Игорь Леонидович вышел из камеры. Он был в том же помятом костюме, без галстука. Выглядел бледным, но собранным. Его глаза встретились с глазами Дениса. В них не было ни покорности, ни вызова. Была холодная, расчетливая ясность. Он протянул руку за поясом.
Процедура заняла минуту. Сова пристегнул трос к мощной скобе у основания люка в крыше кабины. Игорь Леонидович нацепил карабин на пояс. Денис стоял в двух шагах, пистолет направлен в пол, но палец лежал на скобе спускового крючка.
— Готов, — тихо сказал заключенный.
Сова, стоя на сиденье, медленно, сантиметр за сантиметром, начал откручивать фиксаторы люка. Холодный воздух хлынул внурь, заставляя всех вздрогнуть. Последний фиксатор отскочил. Сова отодвинул крышку люка в сторону. Открылся квадрат свинцового неба, по которому уже кружились первые снежинки вечера.
Игорь Леонидович глубоко вдохнул. Взглянул на Дениса. И начал медленно, бесшумно подниматься.
***
Холод ударил в лицо, как пощечина. Воздух снаружи был не просто холодным — он был мертвым, пронизывающим до костей, и нес в себе коктейль запахов: гари от где-то дымящейся фуры, сладковатой падали и резкого химического аммиака, будто разлили целый цистерну чего-то едкого. Игорь Леонидович замер, втягивая этот воздух через нос, позволяя реальности ударить по сознанию сильнее, чем любой наркотик.
Он высунулся по пояс, ухватившись руками за края люка. Трос натянулся, напоминая о привязи. Сверху открылась панорама ада в формате 4К.
МКАД. Бесконечная стальная река, застывшая навсегда. Машины стояли плотно, бампер в бампер, некоторые с открытыми дверями, другие — со следами дикого воздействия: помятые крыши, разбитые стекла, а на асфальте между ними — темные, уже замерзшие лужи, в которых он не хотел угадывать форму. Снег мягко укутывал это кладбище машин, пытаясь обелить грязь и смерть. Но не мог.
И самое главное — они. Их было не трое. Их было много.
Прямо перед кабиной, у лобового стекла, топтались те самые трое: женщина, девушка, рабочий. Но дальше, среди машин, двигались другие фигуры. Медленные, неуверенные, как сомнамбулы. Один, в разорванном костюме, брел между грузовиками, натыкаясь на зеркала. Другая, старуха в пуховом платке, неподвижно стояла у открытой двери «Логан» и что-то жевала. Жевала долго, механически. Игорь Леонидович отвел взгляд.
Он повернул голову налево, к обочине. Там, за отбойником, начинался лесополоса. И там тоже шевелилось что-то темное. Справа — такая же картина. Они были везде. Рассредоточенные, без цели, но будто удерживаемые невидимым магнитом в этом месте. Магнитом живого тепла, которое исходило от автозака.
«Стая», — промелькнула мысль. Не толпа, а именно стая падальщиков, почуявших раненого зверя.
Затем его аналитический ум, отточенный годами работы с цифрами и рисками, начал оценивать ситуацию по пунктам.
- Плотность: Средняя. Не сплошная стена, но пройти, не привлекая внимания, — невозможно.
- Поведение: Апатичное, без явных признаков координации. Реагируют на звук и, возможно, движение. Свет? Нужно проверить. Он посмотрел на фары ближайших машин. Некоторые горели до разрядки аккумуляторов, образуя призрачные световые столбы в снежной мути. Возле этих машин никого не было. Но и от них они не шарахались. Гипотеза Глеба требовала проверки.
- Пути отхода: Нулевые. Пробка плотная. Проехать на даже маневренной машине — нереально. Только пешком. Но куда? Лес? Зимой, без снаряжения — верная смерть. Впереди, в километре, виднелся развязка с торговым центром. Большая бетонная коробка с парковкой. Убежище? Или ловушка?
- Другие признаки жизни: Ни одного. Ни криков, ни сигналов фарами, ни дыма костров. Только ветер, снег и это мерзкое, тихое шарканье.
В этот момент тот, что был на крыше, пошевелился.
Игорь Леонидович замер. Существо лежало в метре от него, спиной. Это был мужчина в спортивном костюме, одна нога была странно вывернута. Оно не двигалось к люку. Оно, казалось, припало ухом к металлу, слушая. Слушая их. Его руки с растопыренными пальцами медленно скребли по ребристой поверхности крыши, издавая тот самый скрежет, который сводил их с ума внутри.
Нужно было действовать. Но как? Кричать «всё пропало» — бессмысленно. Нужно дать надежду. Даже ложную. Ложная надежда — тоже топливо.
Он медленно, чтобы не спугнуть «слушателя» на крыше, начал опускаться обратно. Внизу, в полумраке кабины, виднелись два напряженных лица: Сова с перекошенным от напряжения ртом и Денис с пистолетом, направленным куда-то в пространство над его головой. В смотровом окошке виднелись еще два: Егор с расширенными от страха зрачками и Глеб, который, кажется, вообще не дышал.
Игорь Леонидович опустился на сиденье, дал знак Сове закрыть люк. Тот быстро задвинул крышку, закрутил фиксаторы. Относительная тишина и чуть более теплый воздух кабины обволокли их, как одеяло.
— Ну? — выдохнул Сова. В его вопросе была вся гамма: от страха до последней искры надежды.
Игорь Леонидович отстегнул карабин. Его руки дрожали, но не от холода, а от выброса адреналина.
— Их много. Десятки. Разбросаны по всей пробке. Сплошного кольца нет, но любое движение привлечет ближайших. Как пчел на вибрацию.
— Прорваться можно? — спросил Денис.
— Пешком? Теоретически, если идти очень тихо и медленно, обходя их на максимальном расстоянии. Но это русская рулетка. Одного не заметишь — и всё. Плюс холод. Без укрытия мы замерзнем за час.
Егор в отсеке не выдержал:
— Значит, всё? Кранты?
— Не всё, — резко сказал Игорь Леонидович. — Я увидел три важные вещи. Первое: они действительно реагируют на резкий звук. Когда на развязке упал дорожный знак — все головы в радиусе ста метров повернулись туда. Второе: свет их не притягивает. Возле горящих фар никого нет. Значит, Глеб прав. Третье… — Он сделал паузу, глядя в глаза Сове. — На крыше у нас один. Он… слушает. Припал к металлу. Он знает, что мы здесь, но не знает, как достать. Он ждет нашего движения.
— Ждать не может вечно, — мрачно заметил Сова.
— Может. У него нет усталости. А у нас есть. У нас кончается топливо, вода, силы и рассудок. — Игорь Леонидович вытер лицо. — Значит, ждать не можем мы. Нужно создавать возможности.
— Какие? — спросил Денис.
— Диверсию. Нужно оттянуть их от автозака. Надолго и надёжно. Чтобы у нас было окно для отступления.
— Рацией? — усмехнулся Сова. — Её хрипа на пять минут хватит.
— Нет. Чем-то большим. — Игорь Леонидович посмотрел вперёд, сквозь грязное стекло, на бесконечную вереницу машин. — Видите тот бензовоз, в трехстах метрах впереди, в левом ряду?
Все присмотрелись. Да, среди фур выделялась оранжевая цистерна с надписью «ГАЗПРОМНЕФТЬ».
— Если мы сможем до него добраться и спровоцировать взрыв или хотя бы сильный пожар… звук и световая вспышка будут такой силы, что оттянут на себя всё, что шевелится в радиусе километра. Это даст нам время. Возможно, даже чтобы найти работающую машину и попытаться пробиться через обочину.
— Добраться? — Денис фыркнул. — Ты только что сказал, что любое движение привлечет стаю!
— Не любое. Тихое. По крышам, — спокойно сказал Игорь Леонидович. — Пробка плотная. Кабины и прицелы стоят вплотную. Это как гигантский скалодром. Можно пройти полкилометра, не спускаясь на землю.
В кабине повисло ошеломленное молчание. Снова этот сумасшедший, ледяной расчет.
— А «слушатель» на нашей крыше? — тихо спросил Сова.
— Его нужно убрать первым. Бесшумно. Иначе он поднимет тревогу. — Игорь Леонидович посмотрел на пистолет в руке Дениса, потом на бледное лицо Глеба в окошке. — Для этого не нужен выстрел. Нужны тишина, внезапность и кто-то, кто не побоится подобраться к нему вплотную.
Он не назвал имени. Но все посмотрели на камеру №3. На Глеба. Парня, который уже разбивал череп человеку. Пусть и в драке. Пусть и непреднамеренно. В его пустых глазах вдруг что-то вспыхнуло — не страх, а понимание. Жестокое, окончательное понимание своей роли в новой игре на выживание.
«Слабейшее звено, — думал Игорь Леонидович, ловя этот взгляд. — И самое необходимое. Убийца среди нас — наш главный инструмент. Ирония судьбы или новая этика?»
Снаружи, на крыше, послышался долгий, влажный скрежет. Существо потащилось к самому краю, над кабиной, и замерло, свесив голову вниз, прямо перед лобовым стеклом. Оно смотрело на них. Слепыми, молочными глазами. И, казалось, ухмылялось.
Продолжение в Главе 2