А что, если Лукоморье Пушкина было на юге?
Статья 3
Статья 1 Статья 2
Мы искали Лукоморье в сибирских снегах. Но что, если искать нужно не на севере, а на юге? Проверим главную альтернативную версию: а был ли поэт вдохновлен не картами, а… древнерусскими летописями?
В прошлых расследованиях мы нашли Лукоморье на западноевропейских картах в Сибири и попытались отыскать следы его мифических городов. Но в истории с Лукоморьем не все так однозначно. Есть версия, возможно, более близкая к Пушкину как великому знатоку русской старины. Что если источник его вдохновения лежал не на холодном севере, а в теплых причерноморских степях, среди половецких веж? Давайте разберем эту интригующую гипотезу.
Улика №1: Не Сибирь, а Поле. Лукоморье в «Слове о полку Игореве»
Главный козырь сторонников «южной» версии — древнерусские летописи. И самый весомый аргумент — великое «Слово о полку Игореве» (XII век).
Вот ключевая цитата, вокруг которой строится вся теория: «Поганого Кобяка изъ луку моря от железных великих полъков половецких… яко вихръ, выторже: и падеся Кобяка въ градѣ Киевѣ…»
Перевод: «Нечестивого Кобяка из лукоморья от железных великих полков половецких… словно вихрь, исторгли: и пал Кобяк в городе Киеве…».
Здесь всё четко: лукоморцы — это половцы, а само Лукоморье — область их кочевий. Где же кочевали половцы в конце XII века (во время похода Игоря)? В Северном Причерноморье, в обширной степи между Днепром и Доном, вблизи Азовского моря — то есть у «луки» (излучины) Азовского и Черного морей.
Улика №2: Сила традиции. Почему южная версия так притягательна?
Почему эта версия кажется такой логичной для многих исследователей?
- Близость Пушкину. Александр Сергеевич не просто читал «Слово…» — он его глубоко изучал, делал поэтический перевод и написал «Песнь о вещем Олеге» под его влиянием. Образы Полей, половцев, древней славы были живы в его творчестве. Гораздо ближе, чем голландские карты Сибири.
- Географическая ясность. Южное Лукоморье — не мифическая Terra Incognita на краю света, а вполне конкретный исторический регион, известный по десяткам летописных упоминаний.
- Поэтическая связь. Образ степи, ветра, вольницы идеально ложится на романтический строй пушкинской поэзии. Проще представить, что сказочный дуб вырос на кургане в Диком Поле, чем в ямальской тундре.
Улика №3: Решающее противоречие. Куда делся дуб?
Но здесь мы сталкиваемся с тем же каверзным вопросом, который задал наш внимательный читатель под первой статьей. Только теперь о дубе стоит спросить иначе: а рос ли дуб в причерноморских степях?
И здесь ответ будет — да! В отличие от Сибири, дубравы в лесостепной зоне к северу от Черного моря — реальность. Казалось бы, версия получает железное подтверждение! Однако именно здесь и кроется ее главная слабость.
Если Пушкин взял за основу летописное, историческое Лукоморье, то почему в его стихах нет ни половцев, ни степи, ни славных предков? Почему вместо конкретного исторического ландшафта мы видим чистую сказку: ученого кота, русалку, лешего, избушку на курьих ножках? Это фольклорные, а не летописные образы. Получается, географическое название могло быть заимствовано из одного источника (летописей), а наполнение — совершенно из другого (народных сказок).
Вердикт: Почему «север» все-таки побеждает?
Сопоставив улики, мы видим, что у каждой версии есть сильные стороны, но итоговый вывод склоняется в пользу «северного» следа.
Сила южной версии — в ее исторической достоверности и близости к пушкинскому кругу чтения. Это логичная, красивая гипотеза.
Но ее фатальная слабость — в полном несоответствии наполнения. Пушкинское Лукоморье — царство волшебства, а не половецких веж. Оно населено персонажами русского фольклора, а не историческими ханами.
Сила же северной версии — как раз в этой мифологичности, в статусе «края света». Европейские карты XVI-XVII веков изображали Сибирь как terra incognita, место, где возможны чудеса: «спящие» народы, золотые горы, невиданные звери. Лукоморье на этих картах было не географическим пунктом, а символом неизвестности. Именно этот ореол тайны, эту «пустую» карту, которую можно было заполнить любыми сказочными образами, Пушкин и использовал.
Вывод: Скорее всего, в голове Пушкина произошел гениальный синтез. Он знал о «лукоморских половцах» из летописей, мог видеть топоним на старых картах в собраниях. Но для своего произведения он выбрал не историческую конкретику юга, а мифологический потенциал севера. Картографическое Лукоморье дало ему готовую, звучную вывеску для «нездешнего» места. А под этой вывеской он развернул весь мир русской сказки, создав вечный образ, который оказался сильнее и долговечнее любой исторической или картографической реальности.
Так что же такое Лукоморье: географическая ошибка, исторический факт или чистый вымысел? В финальной статье нашего цикла мы подведем итоги и проследим, как реальный и мифический образы слились воедино в культуре. Подписывайтесь, чтобы не пропустить развязку детектива!