Иногда самые важные открытия случаются не в момент нахождения ответа, а в самом процессе поиска. Так произошло и с нашим маленьким детективным агентством, которое теперь имело неофициальное название «Отдел забытых писем». После эмоциональной находки в зелёном томе стихов следующая неделя прошла под знаком архивной пыли, шуршания старых страниц и азарта, знакомого, наверное, только историкам-исследователям и влюблённым в прошлое чудакам, к коим Арина и Максим теперь с гордостью себя причисляли.
Их первым шагом стала встреча с писателем Семёном Игнатьевичем. Пожилой, суховатый мужчина с пронзительным взглядом из-под густых бровей выслушал их историю, надел пенсне и долго изучал письмо и конверт.
«Любопытно, чрезвычайно любопытно, — произнёс он наконец, откладывая лупу. — Библиотеку, где была эта книга, я приобрёл лет десять назад у одного букиниста на Литейном. Тот, в свою очередь, скупил её целиком при расформировании домашнего собрания после смерти последнего владельца — некоего инженера Петрова, кажется. Фамилию я записал… где-то здесь».
Он покопался в картотеке и извлёк потрёпанную карточку. «Вот. Пётр Николаевич Петров. Инженер-строитель. Умер в 2003 году, наследников прямых не осталось, библиотеку продали. Дом его был на Петроградской, кажется, на улице Ленина, тогда — Большой Дворянской».
«Петров… П. П.? — оживился Максим. — В письме инициалы В. П. Но книгу подарил Владимир. Значит, Петров — это, возможно, не он. Может, новый владелец? Или родственник?»
«Возможно всё, что угодно, — развёл руками писатель. — Документов о происхождении каждой книги у меня нет. Но у вас есть дата, инициалы и район. В архивах ЗАГСа или в городских адресных книгах можно попробовать поискать. Это как искать иголку в стоге сена, но если у вас есть время и упорство…»
«Есть!» — хором ответили Арина и Максим, переглянувшись и улыбнувшись.
Так началось их погружение в лабиринт городской памяти. Максим, благодаря своим профессиональным связям, договорился о посещении одного из городских исторических архивов, расположенного в старинном здании на набережной. Первый визит туда стал для Арины откровением. Они прошли через массивные дубовые двери, заполнили бланки-пропуска и оказались в высоком читальном зале с галереями под потолком. Воздух пах стариной, но не книжной, а официальной — пылью папок, крахмалом от реставрационных бумаг и тишиной, которая казалась осязаемой. Вокруг за столами сидели серьёзные люди с блокнотами, изучавшие микрофильмы и толстые дела.
«Нам нужно найти адресные книги за 1914-й и последующие годы, — объяснил Максим шёпотом, будто в храме. — В дореволюционное время они издавались регулярно. Там по улицам и домам перечислялись все жильцы с именами и званиями. Если Владимир жил в Петербурге в 1914-м и был человеком небедным (раз мог позволить себе такую книгу в подарок), он там должен быть».
«А как же Анна?» — спросила Арина.
«С женщинами сложнее. Они часто указывались как «жена такого-то» или «дочь». Но если у неё была своя квартира или она была главой семьи… попробуем».
Их выдали несколько огромных, в кожаном переплёте томов «Весь Петербург» за 1913, 1914 и 1915 годы. Книги были тяжёлыми, страницы — тонкими и хрустящими. Арина с благоговением открыла первую. Перед ней в алфавитном порядке, столбиками, тянулись тысячи имён, адресов, профессий: «Абаза, Аркадий Макс., дсс., Морская, 15», «Оболенский, кн. Алексей Дм., от. арт., Галерная, 12»… Это был срез целого общества, целой эпохи, застывшей на бумаге. Они разделили обязанности: Максим искал в разделе «П» — Петровы, Павловы, Полянские (фамилии на «П», которые могли соответствовать инициалам В. П.). Арина же листала раздел «В» в надежде найти самого Владимира по имени.
Часы пролетели незаметно. Глаза уставали от мелкого шрифта, но азарт не угасал. Каждое найденное «Владимир Петров» или «Анна Петрова» вызывало всплеск надежды, которую тут же приходилось проверять по адресу и отчеству. Многие жили на окраинах, были мещанами или крестьянами — вряд ли теми, кто дарил книги в зелёных коленкоровых переплётах. Но сам процесс был гипнотическим. Сидя рядом, они перешёптывались, показывая друг другу интересные находки: «Смотри, тут целая семья Оболенских жила в одном доме!», «О, а здесь мой дом упоминается, только тогда он был доходным!».
В один из моментов, когда Арина уже отчаялась что-либо найти, её палец остановился на строчке: «Петров, Влад. Алдр., инж. пут. сообщ., В.О., 5-я линия, 28, кв. 12».
«Максим, смотри! — она не сдержала нормальный тон, и соседний исследователь недовольно крякнул. — Владимир Александрович Петров, инженер путей сообщений. Васильевский остров. И профессия подходящая — образованный человек».
Максим склонился над страницей. «Васильевский остров, 5-я линия… Это рядом с Академией художеств. Адрес хороший. Записываем. Это кандидат номер один».
Больше Владимиров Петровых с подходящим статусом они не нашли. Зато в разделе «А» Арина обнаружила несколько Анн, живших на Васильевском острове. Одна из них — «Соколова, Анна Вас., вдова кол. ас., В.О., 7-я линия, 12».
«Вдова коллежского асессора, — прочитал Максим. — Живёт на соседней линии. Совсем рядом. Могла быть знакома с инженером. Но фамилия не Петрова… Хотя, если они не были женаты…»
«Или она вышла замуж за другого, — добавила Арина. — И стала Соколовой. Но в 1914 году она ещё могла быть просто Анной. Вдруг это она?»
Они выписали и этот адрес. Пыль архивная осела на их одежде и записных книжках, но они чувствовали себя первооткрывателями, нашедшими первые тропинки в дремучем лесу прошлого.
Следующие дни были посвящены работе с послевоенными адресными книгами и справочниками 1940-50-х годов. Это была уже другая эпоха, другие издания, более скупые на информацию. Искать было сложнее. Владимир Александрович Петров не обнаружился по старому адресу. Возможно, переехал, возможно, не пережил войну. Анна Васильевна Соколова тоже исчезла. Но они не унывали. Максим сводил Арину в кабинет к своему знакомому историку Денису, молодому, но уже известному специалисту по довоенному Ленинграду.
Денис, выслушав их, оживился. «Интересный пазл! Инициалы В. П. и адрес на Васильевском… У меня есть доступ к некоторым базам по домовым книгам того времени. Не обещаю, но попробую поискать упоминания о Петрове В. А. на 5-й линии в 30-е годы. И про Соколову тоже. Дам знать, если что-то будет».
Выходя от Дениса, они оказались на университетской набережной. Был ясный, морозный день. Нева, скованная первым тонким льдом, блестела на солнце.
«Знаешь, что самое удивительное? — сказала Арина, вдыхая холодный воздух. — Что мы ничего толком ещё не нашли. Но мне это доставляет дикую радость. Сидеть с тобой в архиве, листать эти огромные книги, строить догадки… Это же лучше любого детективного сериала! Потому что это настоящее».
Максим улыбнулся, его дыхание превращалось в маленькое облачко пара. «Я тоже. Обычно я работаю один. А здесь… приятно делиться азартом. И смотреть, как ты заражаешься этой историей. У тебя горят глаза, как у Шерлока Холмса, когда он находит улику».
Они пошли гулять по набережной, и разговор уже не был посвящён только поискам. Они говорили о любимых книгах (оказалось, оба обожают «Мастера и Маргариту» и скептически относятся к современной поэзии), о музыке, о том, каким странным и прекрасным кажется Петербург зимой. Арина рассказывала о своих первых впечатлениях от города, о кофейне «У Беатриче», о том, как вела блог, чувствуя себя немного одиноко. Максим, в свою очередь, рассказывал, как выбрал свою профессию почти случайно, придя на экскурсию в реставрационную мастерскую и заворожённо простояв там четыре часа.
«Я всегда думал, что моё место — где-то тихое, где можно работать руками и головой одновременно, — признался он. — И чтобы результат был не виртуальным, а вот таким, осязаемым. Чтобы через сто лет кто-то взял в руки книгу, которую я спасал, и прочитал её».
«Именно! — воскликнула Арина. — Я, когда пишу в блог, тоже хочу оставить что-то настоящее. Не всплеск в соцсетях, а именно маленькую песчинку — впечатление, мысль, картинку. Чтобы кто-то потом, читая, мог её почувствовать».
«Мы, выходит, занимаемся одним делом, — задумчиво сказал Максим, останавливаясь и глядя на неё. — Только ты работаешь с настоящим, а я — с прошлым. А теперь мы вместе пытаемся соединить эти две линии».
В этот момент Арина с предельной ясностью осознала то, что чувствовала уже несколько дней, но не решалась сформулировать даже для самой себя. С Максимом ей было не просто интересно. Ей было легко. Легко молчать, легко говорить, легко смеяться над неудачами в поисках. Не нужно притворяться, не нужно подбирать слова, не нужно казаться умнее или интереснее, чем ты есть. Он принимал её такой: увлечённой, иногда наивной, эмоциональной, способной расстроиться из-за письма незнакомого человека, жившего семьдесят лет назад. И она принимала его: немного замкнутого снаружи, но бесконечно увлечённого и тёплого внутри, человека, для которого важна красота в деталях.
Они дошли до Сфинксов у Академии художеств и замерли, глядя на загадочные каменные лица.
«Вот они, хранители тайн, — сказал Максим. — Молчат тысячи лет».
«А наше письмо — тоже такой маленький сфинкс, — отозвалась Арина. — Молчало семьдесят лет. И теперь заговорило с нами. И мы пытаемся его понять».
«Самое главное — что мы пытаемся вместе», — мягко добавил Максим.
На обратном пути они зашли в маленькое кафе на Васильевском острове, недалеко от тех самых адресов, которые выписали. Сидели за столиком у окна, пили горячий шоколад и на салфетке рисовали возможные схемы: куда мог переехать Владимир Петров после революции, как могла сложиться судьба Анны Соколовой. Серьёзных зацепок не было, но это уже не имело значения. Важен был сам процесс — совместное сотворчество, общий порыв, который сближал их куда быстрее и надёжнее, чем любое формальное свидание.
Провожая Арину до метро, Максим сказал: «Завтра Денис обещал дать первые результаты по домовым книгам. И… я подумал. Может, нам сходить на тот самый мост? Тот, что упомянут в письме. Просто почувствовать место. Вдруг наведёт на мысль?»
«Какой мост? Их в городе сотни», — улыбнулась Арина.
«Тот, на котором они должны были встретиться в 1946-м. Письмо написано в 1947-м, через год после неудачи. Значит, встреча была назначена на 20 ноября 1946-го. Нужно подумать, какой мост мог быть для них символичным. Может, тот, что рядом с их старыми адресами на Васильевском?»
«Благовещенский? Или Дворцовый?» — предположила Арина.
«Решим завтра. Идём на разведку?»
«Идём!» — без раздумий согласилась она.
Дома, готовя ужин, Арина ловила себя на том, что напевает какую-то весёлую мелодию. Она посмотрела на свой блокнот, лежащий на столе, на зарисовку моста, и вдруг поняла. Она чувствует себя на своём месте. Не в географическом смысле (хотя Петербург теперь действительно казался домом), а в экзистенциальном. Она нашла занятие, которое зажигает её душу (реставрация и теперь — детективный поиск). И, что важнее всего, нашла человека, рядом с которым её душа чувствует покой и радость одновременно. Человека, с которым хочется строить догадки, листать пыльные фолианты, пить горячий шоколад и молча смотреть на закат над Невой.
Она открыла блог и написала самый короткий за долгое время пост, без философских размышлений, простой и ясный: «Иногда счастье — это не грандиозная находка, а тихий азарт поиска. Не ответ, а сам вопрос, заданный вполголоса в архиве запылённым зимним днём. И не результат путешествия, а лёгкость шага того, кто идёт рядом. Сегодняшняя песчинка — лёгкая, как снежинка, и прочная, как нить, что тянется из прошлого. Она соединяет не только эпохи, но и сердца тех, кто решил её распутать».
Она отправила пост, закрыла ноутбук и подошла к окну. В тёмном дворе-колодце горело несколько окон. Где-то там люди жили своей жизнью, со своими историями, письмами и встречами. А у неё была теперь своя история. Она только начиналась, пахла архивной пылью, старыми книгами и надеждой. И Арина не могла дождаться, чтобы завтра продолжить её писать. Вместе.