«Год 1968-й. В нашем литейном цеху на «Уралмаше» пахло металлом, машинным маслом и щами из столовой. Я работала контролёром ОТК, мой Сергей — мастером участка. Жили, как все: от получки до получки, в «хрущёвке» на троих, с дочкой Леночкой.
В тот ноябрьский день, помню, в цех привели новую работницу. Тоня, 25 лет. Из деревни. Устроили её на сборку, напротив участка Сергея. Девушка с виду — тихая, глаза опущены, говорит шёпотом. Бесплатную форму получила — спецовка на два размера больше, но это даже к лицу. Колхозница, думала я. Нужно помочь освоиться.
А у меня внутри что-то ёкнуло. Чувствовалось в ней что-то враждебное, отталкивающее. Муж позже упрекнёт: «Ты, Галя, зря. Девушка простая, трудящаяся».
Тоня оказалась «сердобольной».
Через неделю она принесла Сергею в смену парного молока. Говорит, от своей коровы, из деревни привезла. Муж посмеялся: «Молоко в дефиците, а тут — на!». Выпил. Потом началось: пирожки с капустой, ватрушки, картошка. Всё в цех, в перерыв, лично Сергею Ивановичу.
Я сначала ревновала по-женски: вот, мол, ухаживает. А он: «Не дури, Галя. Человек просто благодарность проявляет. Я ей, новенькой, помогаю, чертежи объясняю».
Но благодарность — она в словах, в уважении. А эта благодарность пахла иным. И была она какая-то… настойчивая. Мужики посмеивались, бабы шушукались, а я была готова провалиться сквозь землю.
Он стал отнекиваться: «Не надо, Тонь, жене неудобно». А она, потупив взгляд: «Что вы, Сергей Иванович, я же знаю, как у вас в семье туго с продуктами. У меня со своего подворья — мне не жалко».
А в доме нашем потянуло холодом.
Сергей стал задерживаться после смены. Приходил молчаливый, отчуждённый. Всё чаще срывался на Ленку из-за пустяков. А однажды, когда я убрала с балкона его банку с мотылями (он рыбачить любил), крикнул: «Ты что, вечно всё по своим правилам делаешь! Лучше у Тони поучись, как мужика уважать надо». И замолчал, сам испугавшись.
Ночью я плакала в подушку. Он лежал спиной и делал вид, что спит.
В феврале 1969-го он ушёл. Сказал, как отрезал: «Я к Тоне. Она меня понимает».
Понимает... Оказалось, сняла она комнату в бараке у вокзала. Туда он и переехал с одним чемоданом. Я тогда не знала ещё страшной приметы: если мужчина уходит к другой, взяв с собой самое необходимое, как в командировку, — он вернётся. Но вернётся уже другим.
Метался он, бедный, страшно. То приходил ночью, плакал в прихожей, говорил, что потерян, что любит нас с Ленкой. То исчезал на недели. Говорили, на работе Тоня его будто на поводке держала — в столовую с собой водила, из цеха сразу за руку уводила. И кормила, кормила без остановки.
Я тогда, в своём горе жила, всё на автомате делала. Однажды услышала от старухи-соседки, Зои Семёновны, которая была в курсе всего, шепотом:
«Галина, через еду и питьё самую сильную порчу напускать могут. «Окорм» это называется. Дух твой голодный подкармливают, а потом куда хотят — туда его и ведут. А есть страшнее — «опой». Особливо кровью месячной. Это уж навсегда, до гроба и дальше. И мужики под этим делом долго не живут. Ты думаешь, пирожки просто так? В тесте-то, гляди, не яйцо, а тёмное дело замешано».
Не поверила я тогда. Атеистка, комсомолка. Считала это дремучими предрассудками. Лишь на много позже, изучая уже в перестройку запретные темы, я поняла весь ужас и глубину того, о чём шептала Зоя Семёновна.
Кровь — это суть, жизнь, душа в её самом плотном проявлении. Подмешивая свою кровь в еду или питьё мужчине, женщина совершает акт тотального смешения сущностей. Она в прямом смысле слова «впускает себя в него» на клеточном уровне.
Это не энергетическая привязка, а биоэнергетическое слияние. Его дух, его воля начинают питаться её сущностью, его аура пропитывается её низшими, инстинктивными вибрациями.
Мужчина, принявший такую кровь, становился пленником на уровне плоти. Он терял связь со своим родом, его защита ослабевала и он попадал под полный контроль. Именно такие связи были самыми прочными, мучительными и часто заканчивались безумием, алкоголизмом или смертью того, кого «приворожили».
Это была не любовная магия, а чернейшая порча, ибо подменяла высшие чувства низшим, животным влечением, смешанным с одержимостью.
Через год я не выдержала. С Ленкой уехала к сестре в Свердловск, на совсем.
А что с Сергеем? Всё шло под откос. Пить он начал горько, запойно. С Тоней жили как кошка с собакой, но уйти не мог. Она, говорят, ревновала его даже к прошлому. Теперь я понимаю: возможно, в той еде было нечто тёмное и вязкое, что затягивало его в трясину ещё глубже, выжигая последние проблески воли и связи с миром.
В один из таких дней, морозным вечером 1972 года, после очередного скандала с Тоней, он выпил, сел за руль и на втором километре шоссе врезался в гружёный ЗИЛ. Шофёр не пострадал. Сергей — умер мгновенно.
На поминки Тоня не пришла. Говорили, уехала сразу после похорон, назад в свою деревню. Будто и не было её.
Так что, милые женщины, берегите своих мужей. Не от красивых и умных соперниц берегите, а от тихих, «сердобольных», с опущенными глазами, которые несут в заветном пакете «простую деревенскую еду».
За этой простотой может скрываться древнее, как мир, чёрное знание. Знание о том, что через суп, стакан домашнего компота или пирожок можно украсть не тело, а саму душу человека. Привязав её к себе кровавой нитью, откуда нет возврата и только одна дорога —смерть. Это и есть страшная цена «окорма» и «опоя».
Всех благ. 🙏