Мы с Полинкой не виделись месяца два, а когда наконец встретились в обед в нашей любимой кафешке, я грешным делом подумала, что сейчас начнется привычное нытье. Последние полгода она только и делала, что жаловалась на давление мужа, растущие цены и больную спину, повторяя, что чувствует себя не любимой женщиной, а бесплатной сиделкой при стареющем деде.
Но стоило ей переступить порог, как я буквально рот открыла от удивления. Передо мной стояла не замученная бытом тетка с потухшим взглядом, а настоящая красотка с новой прической и блестящими глазами, которая словно помолодела лет на десять разом.
Она заказала огромный кусок торта, хотя вечно сидела на диетах, и, заметив мой ошарашенный взгляд, весело рассмеялась.
– Ты чего, Оль, думаешь, я в лотерею выиграла или наследство получила? – спросила она, сияя как новогодняя ёлка. – Нет, всё гораздо проще.
Полина наклонилась ко мне через стол и перешла на заговорщический шепот:
– Я любовника нашла, ему тридцать два года, Кирилл зовут. И знаешь, благодаря ему я наконец-то снова начала жить.
От такого признания я чуть вилкой не подавилась, ведь у Полины муж — Виктор Петрович, уважаемый бывший профессор, которому уже шестьдесят восемь. Самой Полинке сейчас сорок два, и она всегда казалась мне образцом верности.
– Поль, ты в своем уме вообще? – прошипела я, оглядываясь по сторонам. – Какой еще Кирилл? А если Витя узнает, он же тебя в два счета из дома выставит, и останешься ты без квартиры, дачи и денег.
Она сразу стала серьезной, улыбка сползла с лица.
– Ничего он не узнает, а если и догадается — промолчит. Поверь мне, Оля, этот Кирилл — мое единственное спасение, потому что без него я бы с ума сошла от той жизни, что у нас была.
Как любимый муж превратился в старого ворчуна
Чтобы вы понимали весь трагизм ситуации: Полина вышла замуж пятнадцать лет назад двадцатисемилетней провинциалкой без гроша за душой. Виктор Петрович тогда был настоящим орлом — профессор с квартирой в центре и связями, который её всему научил, одел и обул. Она на него буквально молилась, и разница в возрасте им тогда совершенно не мешала.
Но время никого не щадит, и "орел" превратился в обычного, вечно недовольного пенсионера.
– Понимаешь, жить с ним стало просто невыносимо, – рассказывала Полина, ковыряя ложечкой торт. – Театры ему больше не нужны, потому что там душно, поездки отменились, так как там жарко, и мы всё лето безвылазно сидим на даче, обсуждая только его ноющее колено и перемену погоды.
– Ну так возраст же, Поль, все там будем, – попыталась я вставить слово.
– Да не в возрасте дело! – перебила она. – Он просто превратился в энергетического вампира, который выпил из меня все соки. Когда я прихожу с работы и хочу поговорить, ему плевать, потому что главное для него — померила я давление или нет. Дома пахнет не уютом, а лекарствами и старостью, и я этот запах уже просто физически не выношу.
Она сделала глоток кофе и продолжила уже тише:
– Я его возненавидела, Оль, честно говорю. Смотрю, как он ест, как чавкает, и меня трясти начинает. Он что-то спросит, а я сразу ору в ответ, вижу, как он пугается и сжимается, но остановиться не могу.
– И ты решила "лечиться" Кириллом?
– Именно так. Пошла в зал от тоски, а там он — тренер, молодой, веселый, простой. Мне с ним так легко стало, что я наконец вспомнила: я женщина, которая может нравиться, а не просто бесплатная медсестра.
"Я беру эмоции там, чтобы не орать здесь"
Полина говорила просто, без попыток оправдаться, словно объясняла рецепт супа.
– И как теперь, совесть совсем не грызет?
– Нет, Оля, вообще не грызет, ты посмотри на меня — я же домой прихожу добрая и веселая! Там, с Кириллом, я пар выпустила, энергией зарядилась, а дома превратилась в идеальную жену. Котлетки Вите кручу, слушаю его бредни про поликлинику, головой киваю и одеяло поправляю. Самое главное — я орать перестала, и у нас дома теперь тишина и покой.
Она усмехнулась своим мыслям.
– Это даже не измена, Оль, а скорее помощь семье: я получаю радость на стороне ровно для того, чтобы не грызть мужа дома. Иначе мы бы давно развелись, и он бы один загнулся через месяц.
Вроде складно поет, но мне стало не по себе: неужели Виктор Петрович, умнейший мужик, совсем ничего не видит? Решив проверить, я напросилась к ним в гости в пятницу вечером под предлогом занести книгу.
В квартире было тихо, Виктор Петрович сидел в кресле с книжкой, укрывшись пледом. Полина же бегала по квартире, собираясь якобы "на йогу".
– Оль, ты посиди с Витей часик, ладно? Я быстро вернусь, – попросила она, накрасившись и набрызгавшись духами так, что сомнений в цели её визита не оставалось.
– Витюш, чай на столе, печенье тоже, не скучай! – крикнула она, чмокнула его в лысину и убежала, хлопнув дверью.
Оставшись вдвоем, мы повисли в тягостной тишине, от которой мне стало стыдно, и я начала прятать глаза.
– Чай будешь, Оля? – спокойным голосом спросил Виктор Петрович.
– Нет, спасибо...
Он снял очки, посмотрел на меня внимательно и вдруг сказал:
– Хорошо выглядит наша Полина, да? Прямо цветет в последнее время.
Я только кивнула, выдавив, что спорт, мол, полезен. Виктор Петрович усмехнулся — горько так, совсем не по-доброму.
– Спорт... Ну да, пусть будет спорт. Знаешь, Оля, старость — это когда ты понимаешь, что стал лишним, и молодой жене с тобой душно, как в склепе.
"Я не слепой, Оля. Я просто хочу жить не один"
Он посмотрел на закрытую дверь и продолжил:
– Не надо делать вид, что ты не понимаешь, Оля. Я же не идиот и всё прекрасно чувствую: этот резкий мужской запах, вижу кружевное белье, которое она на "йогу" надевает, и горящие глаза, когда она возвращается домой добрая и виноватая.
Я чуть со стула не упала от такой откровенности.
– И вы... вы молчите? Почему?
Он тяжело вздохнул.
– А что мне делать — скандал устроить, выгнать её? И что дальше? Она уйдет к этому своему физкультурнику или просто в никуда, а я останусь один в пустой квартире. Ты знаешь, как страшно, когда некому стакан воды подать или позвать на помощь, если сердце прихватит?
Он посмотрел мне прямо в глаза.
– Я всё посчитал, Оля, и мне выгоднее сделать вид, что я слепой. Пусть она гуляет, раз я не могу ей дать того, что надо, зато она со мной, приходит домой и не злится. Я плачу своей гордостью за то, чтобы не остаться в одиночестве.
– Но это же ужасно... – прошептала я. – Врать-то зачем?
– Одиночество страшнее вранья, Оля, поверь мне.
Мы посидели еще немного, пока Виктор Петрович делал вид, что читает, а потом вернулась Полина — шумная, веселая, с пакетами продуктов.
– А вот и я! – крикнула она с порога. – Витюш, я тебе творог купила домашний и мед, будем ужинать?
Скинув пальто, она обняла его, и я заметила, как он на секунду напрягся, почувствовав чужой запах, но промолчал и лишь погладил её руку.
– Спасибо, Поленька, ты у меня золотая. Устала на йоге?
– Устала, Витюш, но спина прошла!
Они смотрели друг на друга: она — счастливая, потому что успокоила совесть творогом, он — спокойный, потому что знает, что сегодня ночью будет не один.
Ехала я домой и думала: со стороны глянуть — грязь и разврат, а если разобраться? Полине нужны эмоции, чтобы мужа не бросить, и любовник для неё работает как батарейка, а Виктору Петровичу нужен уход, и его молчание — плата за покой. Выходит, что измена их семью и держит, как бы дико это ни звучало.
Конечно, проще всего крикнуть "Разводись!", но куда ему деваться — в дом престарелых или помирать в пустой квартире? Виктор Петрович выбрал быть обманутым, но сытым и ухоженным, и кто я такая, чтобы его судить?
А вы как думаете? Можно такую ложь простить или лучше гордое одиночество? Смогли бы вы закрыть глаза на измену, лишь бы в старости одному не остаться?