Участница одной известной айдол-группы «Декабрьские мятежные сердечки» Харука Химэда, которая была под псевдонимом Кондря, отдыхала после обеда и курила вейп, откинувшись на диване в угол и вытянув одну ногу. В комнате с претензией на беспорядок, безвкусно заставленной икеевской мебелью, столиками и шоколадками, густели токийские сумерки. Сквозь шторы пробивался синеватый вечер и доносился смутный гул улицы. Айдолка лениво пускала дым. Ей дремалось.
В дверь несколько раз постучали осторожно, очень тихо.
— Можно! — крикнула она сонно.
Дверь неуверенно скрипнула, и из темноты коридора в комнату заглянула миловидная, почти детская головка. Это была её напарница, коллега по группе под именем Ай Ватанабэ, а псевдоним был у неё самым милым в истории шоу-бизнеса – Мура-Апо.
Харука опустила ногу, встряхнулась, оправилась и, поднявшись с дивана, сказала:
— Войди, прошу. Пожалуйста, прости… Я, знаешь, после обеда…
Вошла молодая девушка с бледным хорошеньким лицом и пышными, очень нежными, голубыми волосами. Они упорно выбивались из-под бантиков и надвигались на большие наивные розовые глаза. Одета была девушка в белое кружевное короткое платье и зеленые туфельки.
— Пожалуйста, — повторила она и потерла руки. — Чем могу служить? Она держала в руках цветы, завернутые в бумагу, и смущенно стояла среди комнаты.
— Пожалуйста, не стесняйся. — Харука придвинула кресло. — Прошу, присядь.
Ай с детской неуклюжестью села и сказала:
— Прости, я, не будучи с тобой пока еще знакома, осмелилась…
И прервав себя, скороговоркой, как заученное, выпалила:
— Прости, будучи поклонницей другой коллеги по группе, Канами Ханафуды, ну Рюмин которая, я дерзнула преподнести тебе из магазина цветы. Вот…
Она протянула цветы Кондре и покраснела…
— А!.. Спасибо.
Она вежливо поклонилась, с любопытством посмотрела на Мура-Апо и, взяв протянутые цветы, развернула, понюхала и положила осторожно рядом с вазой цветов. Помолчали. У Кондри на губах появилась загадочная улыбка.
— Ты меня видела за кулисами? — спросила она, усаживаясь на диване против Ай.
— Да. Я просто очарована… Ты такая гениальная девочка, моя любимая булочка!
Она усмехнулась и стала подробно рассматривать коллегу.
— Какая же роль менеджеру нашему нравится?.. — спросила Харука, помолчав.
Ай назвала последнюю песню и опять стала восторгаться ее характером.
— А! М-да… В роли Пестель, ну та цундэрэ иногородняя которая, звать её Юми Томоэ, она из города Вакканай, и я, кажется, имею успех в таком амплуа…
«Милая девчурка, довольно хорошенькая», — подумала Харука, подавив зевок, и пересела ближе.
— Учишься?
— Да, я студентка Токийского университета. Последний год.
Она неловко сидела в кресле, и ее малокровное от стресса и косметики лицо покрылось румянцем. Харука не знала, о чем говорить, ее клонило ко сну.
— У меня к вам просьба, очень, очень большая, — сказала Ай, вспыхивая. — Дай слово, что исполнишь. Ну, умоляю, дай слово!
— Да в чем дело, говори.
— Подари мне фотографию в «Инстаграме»* (запрещенная в России экстремистская организация)… С надписью.
Харука ошевелила ногой, поморщилась и сказала.
— У меня нет, честное слово! Я все раздала, все репостнула своим фанатам.
Она стала упорно просить. Харука подумала, нехотя порылась в ящике, вынула бумажную фотографию вместо репоста электронной и, надписав звездочкой, протянула ей, стоящей в благоговейном ожидании.
— Вот. Эта последняя, она мне нужна была, клянусь… И я ее жертвую, видишь…
— Спасибо! Спасибо!
Она схватила фотографию обеими руками, вгляделась в нее и вдруг, порывисто прижав к губам, стала ее осыпать поцелуями.
— Милая, Химэда-тян, какая ж ты прелесть, как я влюблена в тебя!..
Харука тонко улыбалась и с любопытством поглядывала на Ай! «Странная девчонка, психопатка. И как я с такой работаю», — думала она.
В комнате потемнело. Харука зажгла электричество. Вместе с глубокими сумерками исчезла неловкость. Ай поправила издали перед зеркалом волосы, завязала их в высокие хвостики, и сказала, уже развязнее:
— Я очень помешала? Может быть, я пришла некстати? Менеджер не приходил?
Харука поджала губу.
— Нет. Особенно не помешала, я очень рада… Хотя, вообще, я сегодня занята…
Она что-то перебирала на столе и, когда подняла глаза, — увидела, что Ай стоит опершись рукой о спинку кресла и смотрит на неё с необычайно странным выражением. Лицо пылает, губы полуоткрыты, глаза розовые затуманены. Харука на мгновенье вспыхнула, но, вспомнив прошлую ночь, почувствовала разбитость и усталость во всем теле. Она потянулась, прошлась по комнате и сказала:
— Да, так я буду очень рада… Ты очень милая… Сегодня я, действительно, немного занята… Сольный тур по всей стране с зарубежным артистом из Вьетнама… Твоя милая Кондря!
Мура-Апо ушла медленно, что-то ожидая, надолго задержав свою маленькую, влажную ручку в ладони Кондри.
— Менеджер Кимура-сама, почему вы не докладываете, когда ко мне приходят! — крикнула она в коридор,
— Я не заметила, как они вошли, — ответила женщина-менеджер Юми Кимура.
* * *
Она тихо постучала и смело вошла в полутемную комнату. Харука поднялась к Ай навстречу и не узнала — за это время у неё побывало несколько незнакомых девушек. Она сказала:
— Войди, чем могу служить? Я извиняюсь за костюм, не по сценическому номеру.
— Вы меня не узнаете! — воскликнула она. — Как тебе не стыдно! Ну, я уйду… Но я тебя еще с детского сада безумно хотела видеть.
Кондря вспомнила.
— А! Милая Мура-Апо-тян! Ты долго не заходила… Ну, сядь, поболтаем.
Ай была такая тоненькая и хрупкая в синеватых сумерках. Синие волосы мягко обрамляли ее детское лицо. Харука оживилась.
— Сними платье и резинки, — сказала она и пошла через комнату; но, подумав, не зажгла электричества.
— Ну, сними. Дай я тебе помогу.
От Ай пахло духами и нежной девичьей кожей. Когда Харука дотронулась до ее худеньких плеч, она вздрогнула и закрыла лицо руками.
— Ради Бога, оставь меня… Умоляю…
— Почему? — удивилась она.
— Умоляю!..
Харука посмотрела в ее сумрачное лицо и загадочно улыбнулась.
Постояла в нерешительности несколько секунд и развязно подошла.
— Ну, это пустяки. Разденься и посиди. Она отколола ей шляпку другого артиста.
Ай прижалась к Харуке пышной головкой.
— Умоляю! Я не могу, пойми…
— Что не можешь? Ну, сядем на диван. В чем дело? Почему, детка, до тебя нельзя дотрагиваться!..
Харука усадила ее и обняла. Она закрывала лицо руками.
— Пойми, я не могу вынести твоего прикосновения… Потому что я… я… уже актриса, новости пишут обо мне это… Я не владею собой…
Харука слегка отстранилась.
— Вот как… Так рано? Сколько же тебе лет!
— Мне уже скоро девятнадцать. Но, пожалуйста!.. Я очень много знаю и много пережила. Я уже не девочка…
Ай рассказала, что жизнь ее профессиональная полна приключений. А полгода назад она увлеклась вокалистом одним, Ютой Цукино из «Юношей-ангелов», — он у них бывал. Ходила к нему слушать его голос (ах, она трепетала, когда он пел!) — и смотреть его концерты в сети. У него было очень много интересных песен. Боже, как она плакала! Конечно, это смешно… Он каждый день встречал ее у университета. Он причинял боль, он был очень сильный… Теперь он ей противен. У него есть американская дама и ребенок-хафу… Фи!.. В общем тяжело все это вспомнить. Боже, какие люди эгоисты! Если б узнала компания Warner Music Japan, коллеги, мама или брат! Ее убили бы…
Лица смутно различались. Кондря близко придвинуласб, слушала, и ее пышное от румян лицо загадочно улыбалось в темноте. Пышные, очень нежные синие волосы дотрагивались до ее щеки. Ай говорила и вздрагивала всем своим тоненьким телом. Харука прошлась по комнате, заглянула в окно и опять вернулась на диван.
— Зажечь электричество? — спросила она вкрадчиво, близко наклоняясь. Она протянула руки и неловко обняла шею коллеги.
— Милая, булочка моя сладкая, как я люблю тебя!
Харука принимала порывистые, мягкие поцелуи Ай, она задыхалась и шептала:
— Милая, поцелуй меня крепче… Ну, сделай мне очень, очень больно… Укуси меня…
Потом она зажгла электричество и пошла к окну. Ай поправляла резинки с Куроми и, странно оживившись, болтала без умолку.
Харука вернулась, щурясь от света, который делал больно глазам.
— Когда я тебя увидала, я сказала: «Это должно произойти, это она»…
— Мне нужно будет скоро уйти, — сказала она и потянулась. — Ты не обидишься?..
— Нет, я тоже не могу, должна домой торопиться. Который час?..
Она мысленно поторапливала ее. Ай болтала:
— …Брат меня любит, он странный, тяжелый человек. Ужасно за меня боятся что дома, что здесь, да и держат меня просто в цепях. Брат даже бьет меня, снимает в ТикТок. Как тебе это покажется!..
Харука терпеливо слушала, откинувшись назад,
— …Вместо того, чтобы готовиться, — щебетала она, — мы две ночи кутили на Филиппинах… только ты не подумай!.. Где мы только ни были! А мама была уверена, что я у подруги своей, умнички Юрико Кайо, занимаюсь. Удивительно, как мы экзамены тогда по японскому и музыке сдавали!..
…Вот мои Нару и Ринго, обе Сакурада, бывают в баре и пьют. Они меня тащили, там собираются… говорят, — страшно забавно и интересно. Ну, я, конечно, не пошла. Я знаю, в чем там дело…
…По-моему, отчего не принадлежать любимой девушке, если любишь? Любовь должна быть свободной… Девочка имеет такое же право…
Харука рассеянно качала ногой, думая о другом. У неё появилось дурное настроение. Становилось положительно тоскливо. Она уныло смотрела в окно, где еще синели глубокие сумерки над Акихабарой.
— …Ты же меня не слушаешь! Так слушай: ну, вот ты знаешь артиста такого, как Кейши Гото. Так я его подружку удерживаю, говорю: «Сакура-тян, не надо», а она прошла за кулисы, подходит к нему и говорит пьяной: «Дарю вам цветы и себя»… Он говорит: «Сегодня после айдол-тура по Токио я вас жду». Я говорю ему: «Стыдно пользоваться доверием глупой девочки, это нечестно»… А он: «Это, Ватанабэ-сан, не ваше дело!» Мы, конечно, поссорились. Бедная, — она совсем пропала. Я ее недавно встретила… А какая она хорошенькая!
Харука встала, поцеловала ее в мягкие волосы и сказала:
— Ну, до свиданья, моя девочка… Мне уже некогда. Приходи, я буду рада… Приходи…
Ай ушла. Харука еще долго сидела и скверное настроение разрасталось. Она собралась уйти и с неприязнью посмотрела в зеркало на свое накрашенное, выразительное, уже поблекшее лицо.
Харука была очень удивлена, когда увидела на диване маленькую Ай. Она лежала, согнув колени, подложив под голову руки, и спала. На темном диване большим синим пятном выделялись пышные, мягкие волосы. Харука подошла, наклонилась и воскликнула:
— Ватанабэ-сама, как вы здесь очутились!?
В ней шевельнулась тревога и досада. Что нужно этой сумасбродной токийской девочке?.. Вот еще навязалась!
— Зачем вы пришли сегодня? Так поздно…
Она подняла голову, села, очнулась от сна и сказала:
— Прости, я останусь у тебя до утра. Я сегодня убежала из дому.
— Сумасшедшая! Ведь это безумие. Если дома узнают, и в лейбле…
— Они не узнают, не бойся. Но я не могла… Я убежала, меня больно обидели… Боже мой, ведь нельзя же так!
Ай вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Харука смягчилась и погладила ее по волосам.
— Что же с тобой?
Она плакала и ни за что не хотела ей рассказать. Харука перестала расспрашивать.
Понемногу Ай успокоилась, посмотрела долго и печально вздохнула.
— Я тебя так люблю… не знаю, что будет… Можно мне остаться?
Она была в этот раз очень привлекательна своей нежной беспомощностью. Глаза розовые её блестели печально и влажно.
— Останься. Куда же теперь пойдешь? Уже час ночи.
Харука присела к письменному столу и чем-то занялась. Ай все молчала неподвижно на диване, в полумраке, и смотрела, не отрываясь, долгим, задумчивым взглядом. Харука пересела к ней и хотела ее обнять. Ай отодвинулась.
Харука спросила:
— Ты меня не любишь больше?
Она по-детски порывисто прильнула к ней.
— Посидим так, поговорим, — сказала она.
Она поцеловала ее, подумала, что у нее кожа от слез имеет какой-то кисленький вкус и, зевнув, сказала:
— Но ведь уже поздно, Девочка моя. Пора спать…
Она очнулась от усталой дремоты. Начинало светать над Токио. За занавесками был тихий полумрак, Она разглядела, что Ай сидит на постели, отодвинувшись, и смотрит на неё упорно и задумчиво. Она поднялся и удивленно спросила:
— Почему не спишь?
Ай ничего не ответила и продолжала глядеть неподвижно. Харука очнулась совсем и еще раз переспросила:
— Что же ты, Мура-Апо-тян? Что за фантазия!
Она тихо сказала:
— Мне не хочется спать. Я тебе не мешаю. Спи.
Харука легла, но сон исчез и непонятная тревога стала подкрадываться к сердцу. Было очень тихо, сумрачно и странно. В открытую форточку дышал рассвет и долетали редкие звуки утренней центральной улицы.
Харука закинула за голову руки и смотрела на Ай. Она сидела понурясь маленькая и хрупкая, сложив голые ручки на коленях, и с худеньких плеч сползала блузка. Большие нежно спутанные синие волосы трогательно уменьшали бледное личико.
Харука лежала неподвижно, и также неподвижно, устремив на неё глаза, сидела Ай. Непонятное чувство поднималось в ней. Какая-то печаль, смутное и тихое воспоминание, жалость. Что же это?
Харука подумала: «Ай эта, Мура-Апо-тян, похожа на кого-то. На кого? — невозможно вспомнить, но мучительно похожа»…
Странное ощущение заволакивало сердце. Не то воспоминание, не то грусть. Давнее, совсем забытое и стертое. «Лунная принцесса Кагуя далекая моя»… — вдруг подумалось Харуке. И она туманно и радостно вспомнила маленький, провинциальный город типа Хоккайдо, где провела половину своего детства. Давно, в ранней юности, в милые годы беззаботного детства, когда она еще помнила будущую Кахо-тян, которая была четырнадцатилетняя Май Минатодзаки, из Саппоро; большая любительница фарфора. А к группе Кахо-тян присоединилась не через выживательное шоу, о коем речь далее пойдет, а через годы энергичных танцев, отработки стиля одежды и разогрева вокала.
Ай сидела, поджав ноги и наклонив набок головку. У нее были печальные, печальные розовые глаза, и в них блестели слезинки, такие же прозрачные, как идеальная кожа Кахо-тян.
— Что ты, Ай? — спросила она незнакомым голосом.
Ай посмотрела далеко перед собой да Харукой и сказала тихо:
— Ничего… — потом вдруг прижала голые ручки к груди и с тоской крикнула:
— Господи, как хочется мне любви! Настоящей, святой любви!..
Что-то знакомое и жуткое было в этом наивном выкрике. «Луна моя светлая!» — опять шевельнулось в сердце.
Харука молчала, посмотрела на Ай, на ее худенькие плечи и вдруг тяжелые, душные слезы подступили и сдавили горло.
Она села и нежно с глубокой жалостью прижала ее голову к себе:
— Бедная моя девочка!..
Харука глотала слезы, прижимала ее голову и думала: «Что же это такое? Почему? Ведь юность должна быть чистой и радостной. Куда она идет? Какое проклятие тяготеет над нею? Неужели никто не видит, не слышит? Жестокие, безумные, преступные сердца! За что мы обманываем и губим чистую юность?..»
Харука охватила ее тонкие руки.
— Ай-тян, прости меня, оттолкни, как гадину. Мура-Апо-тян, я виновата глубоко, без оправданья!
Она смотрела испуганно и вопросительно:
— В чем?
— В том же, что и все. Ты не понимаешь, Ай-тян, бедняжка, ты не понимаешь. Мы все убийцы. Мы убиваем и тело, и душу… Прости!..
Ай сидела вопросительная, с открытыми, худенькими плечами, со спутанными, такими большими и нежными синими волосами, хорошенькая и печальная, похожая на больной, выращенный в теплице цветок.
Они не спали всю ночь. Утром Харука серьезно сказала ей:
— Ай Ватанабэ, не приходи больше ко мне. Не надо. Я советую тебе, — задумайся над своей жизнью и над всем, что ты делаешь. Ко мне не надо ходить, я ничего не дам тебе, я измятый и вредный человек, который пиарится на публике из школьников и крыс. Прощай.
Ай ушла, молчаливая и бледная. В её планах были Северное Турне (Саппоро, Сендай и Токио) и Южное Турне (Окинава, остров Кюсю). Особенностью Северного Турне были шелковые мундиры черного цвета, золотые эполеты, шортики из латекса, сапожки до бедер и красные микрофончики; а самим турне руководила умная и рассудительная Кондря, в чьих текстах были отголоски западных рок-групп. Южное же Турне лежало на плечах Пестель, а само оно отличалось цепями с имитацией кандалов, белыми кружевными короткими платьями да синими киверами с золотыми нитями, которыми было вышито название фандома — «Константины». Сама ж Пестель пела с традиционными мотивами, которые обыкновенно включали в себя сладостные звучания бамбуковой флейты, откуда дула будущая песня «Конституция и Мура-Апо-сама», но с рок-звучанием и лирикой, написанной Кондрей. И нельзя было понять, о чем она думает, обижена она или благодарна…
Ай знала, что и Северное, и Южное Турне запросто провалятся, и что не будет группа выступать на большой сцене в Токио, в рамках концертного номера «Встреча Декабрьских бунтующих девочек и их Константинов», не зажгутся миллионы светящихся палочек под музыку, и что юбилей основания группы, четырнадцатого декабря, а группа существует с две тысячи двадцать третьего года, и дебютировала в рамках одного очень жуткого шоу «Айдолы выживают!», где все были еще в полном составе: Кондря, Кахо-тян, Пестель, Рюмин и Мура-Апо. И до сих пор группа состоит из пяти девочек, тех токийских декабрьских поющих мятежниц. Сейчас все эти жуткие кадры, где дебютанток пытали, остались для Ай лишь размытым пятном на фоне существования той группы.
Харука лишь ничего не сказала. Она лишь долго будет помнить звук голоса Ай, самый сладкий в «Декабрьских мятежных сердечках», откуда льется отзвук первой сольной песни:
Я буду в роковое время, моя Ай-тян,
Позориться в лучах своей же циничности,
Я не изнеженное племя
Наглости и ненависти,
Которая льется, пока Кахо-тян, что полностью под псевдонимом Каховский,
Во имя своего Петра-однофамильца, фарфора любителя
Ужас свершила в мусоре.
Кахо-тян через год смертельно ранила ножом в токийском баре пьяной где-то в районе двух часов ночи свою жуткую конкурентку по имени Милорада-сан, известную актрису из Осаки, которая была для неё заклятым врагом (настоящее её имя стерто из шоу-бизнеса); а Кондря к тому времени уже, в дополнение к песне «Восстание 14 декабря, что стреляет морозом и снегами», попробовала себя в роли актрисы и снялась в фильме «Японская правда» (там она должна проучить Пестель, игравшую преподавательницу немецкого) и основала сеть фастфуд-ресторанов «Полярная звезда», куда пригласили в качестве рекламного лица и шестую бывшую участницу группы, красноволосую и сухощавую Трубе-тян, та самая белоглазая девочка с татуировкой на руке и болезненной бледностью, которая хотела петь сольно в жанре глэм-рок, но судьба почему-то занесла в айдол-индустрию, в «Декабрьские мятежные сердечки», и в самый центр Токио. Её на концертах и масштабных турне не бывало никогда. А шестнадцатилетней Трубе-тян в жизни именовалась Кёко Шинода, происходила из Ниситокё. Сейчас она модель нижнего белья и учительница вокала.
Примечание: все псевдонимы и прочие аспекты жизни девочек в индустрии развлечений основаны на именах и фамилиях декабристов.