Испокон веков чересчур любвеобильных женщин сравнивали с Мессалиной, супругой Римского императора Клавдия. Мессалина осталась в истории воплощением распутства, жестокости и коварства. Но была ли история к ней справедлива? Многочисленные адюльтеры - обычное дело во времена Калигулы. А эпоху от Калигулы до Нерона в некотором смысле можно сравнивать с сексуальной революцией 60-70 годов XX века.
Тень Вечного Города: была ли Мессалина демоном или дитя своего времени?
Сквозь толщу веков, как сквозь пелену пыли на мраморных статуях, до нас доходит имя, ставшее нарицательным. Мессалина. Оно звучит хриплым шепотом, смесью ужаса и сладострастия. Испокон веков женщину, чья страсть выходит за рамки дозволенного, сравнивают с этой римской императрицей — супругой императора Клавдия. Она застыла в истории в позе вечного греха, воплощением распутства, жестокости и коварства. Ее имя — синоним ненасытного аппетита к власти и плоти. Но стоит ли верить монолитному образу чудовища? Или история, написанная победителями и моралистами последующих эпох, оказалась к ней несправедлива?
Родилась Валерия Мессалина в 20 году нашей эры, в лоне древней аристократии, в семье консула Марка Валерия Мессалы. Как водилось у патрициев, девочку нарекли по имени отца. Ее мир с младенчества был миром крови, интриг и абсолютной власти. И этот мир стремительно рушился. Молодость Мессалины пришлась на эпоху, которую современные историки иногда сравнивают с бунтарской сексуальной революцией 60-70 годов XX века, но возведенной в абсолют монаршей волей и безнаказанностью.
Рим, некогда оплот суровой патриархальности и стоической сдержанности, захлебнулся в роскоши завоеванных земель. Известен показательный случай пуританского прошлого: сенатору однажды вынесли строгий выговор за то, что он осмелился поцеловать свою жену в присутствии собственной дочери. Теперь же ветры с Востока и Эллады принесли новые идеалы. Особенно прижился греческий культ телесной красоты и гедонизма. На смену строгим тогам пришли легкие, соблазнительные ткани, а пиры по эллинскому образцу начинавшиеся как философские симпозиумы, неумолимо скатывались в вакханалии, где «вместе с фалернским вином обильно лилась кровь». Тон задавали сами цезари. Безумный Калигула, открыто сумасшедший преемник мрачного Тиберия, превратил двор в цирк ужасов. Он издевался над всеми, а из жен своих приближенных собрал нечто вроде личного гарема. Однажды он с ледяной усмешкой обмолвился: "О, если бы у римского народа была одна шея!" — намек на желание одним ударом покончить с неугодными.
В этой среде разврата и паранойи и расцветал ядовитый цветок — юная Мессалина. Она была не просто свидетельницей, она впитывала правила игры с молоком кормилицы. К четырнадцати годам — возрасту, когда римская девушка становилась невестой — она уже была виртуозом в искусстве обольщения. Ее оружием были не только юность, но и искусно подведенные сурьмой глаза, румяна из кошенили и густые, дурманящие шлейфы мускуса и мирры. Ее выдали замуж за дядю императора, почти пятидесятилетнего Клавдия. Брак был политической сделкой, а ее чувства — никому не интересной мелочью. Кто бы спросил юную красавицу, желает ли она связать жизнь с "лысым, хромым стариком, о глупости которого ходили легенды"?
Клавдий при дворе Калигулы был живой игрушкой, шутом. В него швыряли объедки, заставляли плясать под хохот, а когда он, обессилев, засыпал в углу пиршественного зала, "будили пинками и снова гнали к гостям". Даже его собственная мать, Антония, использовала его имя как эталон глупости, бросая: "Да он глупее моего Клавдия!" Но за маской идиота скрывался умный, прекрасно образованный и глубоко затаивший обиду человек. Он научился выживать, притворяясь. Его предыдущие жены открыто презирали его. И здесь, в этом браке без любви, Мессалина проявила неожиданную сторону. С мужем она была "ласкова, нежна, всегда весела", утешала после унижений. Была ли это врожденная женская хитрость, тонкий расчет будущей властительницы или минутная жалость юной девушки к измученному человеку? Этого мы уже не узнаем.
Так начинается ее история — не как картонного злодея, а как сложного продукта своей эпохи: девочки из знатного рода, проданной в жены немолодому дяде-императору, выросшей в самом эпицентре безумия и вседозволенности, где адюльтер был скорее нормой, чем исключением. Мессалина не падала в бездну — она была рождена в ее утробе. И когда власть неожиданно окажется в руках ее презираемого мужа, она продемонстрирует Риму, чему научилась, наблюдая за Калигулой: что абсолютная власть развращает абсолютно, а у тех, кого долго унижали, жажда мести и наслаждений может не знать границ.
То была эпоха, когда вековые устои рухнули, как гнилые балки под тяжестью невиданного пира. Падение нравов знати было не просто упадком — оно стало искусством, жестоким и изощренным спектаклем. Рим, железной пятой сокрушивший сотни народов, сам пал жертвой их соблазнов. Из Эллады пришел не только мрамор и философия, но и культ обнаженного тела, опьяняющая идея о том, что наслаждение — высшая цель бытия. Это был цивилизационный разлом.
Еще живы были старики, помнившие Рим иным — оплотом патриархальности и сдержанности, где женщины кутались в столь плотные столы и паллы, что могли бы дать фору современным мусульманкам. Публичная порядочность возводилась в абсолют.
Но теперь ветер переменился. В моду вошли греческие симпосиумы — пышные пиры, начинавшиеся с изящных диспутов о добродетели Платона и заканчивавшиеся вакханалиями, где на потоках фалернского вина плыли не только лепестки роз, но и честь родовых имен. "Вместе с вином обильно лилась кровь" — не метафора, а жестокая реальность арен, где ради минутного зрелища губили сотни людей и экзотических зверей во время гладиаторских боев.
Алхимия Распада: как "Шут" и "Девочка" взошли на трон
Через год после свадьбы Мессалина родила дочь Октавию, еще через два — сына, названного Британником в честь одной из завоевательных кампаний отца. А между этими событиями случилось немыслимое: шут стал цезарем. В 41 году н.э. заговорщики, уставшие от безумия Калигулы, закололи его в темном коридоре Палатинского дворца. Легионеры, рыскавшие по дворцу в поисках добычи, наткнулись на дрожащего за занавеской Клавдия. Увидев в нем последнего взрослого мужчину из рода Юлиев-Клавдиев, они на плечах вынесли его в лагерь преторианцев и провозгласили императором. Так началось правление Клавдия — и подлинное восхождение Мессалины.
Власть, обрушившаяся на нее внезапно, как лавина, испортила юную императрицу с головокружительной скоростью. Она, как капризный ребенок, жаждущий заполучить понравившуюся игрушку, сметала с дороги любые препятствия.
Тацит сохранил для нас леденящую душу историю. Родственник императрицы, Валерий Азиатик, владел самым прекрасным парком в Риме — Лукулловыми садами. Мессалина возжелала их. Азиатик с достоинством отказался продавать семейное достояние. Тогда императрица без колебаний обвинила его в государственной измене. На допросе у Клавдия красноречивому патрицию почти удалось оправдаться. Но Мессалина вместе с могущественным вольноотпущенником Нарциссом надавили на мягкотелого императора, вырвав санкцию на казнь. В знак "последней милости" Азиатику позволили умереть дома. Выбрав место для погребального костра, он тщательно осмотрел деревья, велев слугам отодвинуть его подальше, дабы пламя не повредило любимые деревья. Его смерть стала мрачным предзнаменованием — отныне желание августы было законом.
Но куда страшнее для римской морали была ее ненасытная, всепожирающая страсть. Стареющий Клавдий, погруженный в законотворчество и походы, не мог удовлетворить ее аппетиты. И Мессалина пустилась во все тяжкие. Она окружала себя молодыми фаворитами, а император проявлял сверхъестественное терпение: он позволял им подолгу оставаться наедине с супругой, а заходя в ее покои, обязательно стучался, давая любовнику время скрыться. Когда же знаменитый пантомим Мнестер пытался отвергнуть ее домогательства, Клавдий лично приказал актеру "во всем повиноваться императрице". После этого Мнестер стал главным заместителем императора на ложе любви.
Но даже этого ей было мало. Сатирик Ювенал донес до нас самый скандальный образ: по ночам, переодетая в белокурый парик рабыни (римские проститутки красились в блондинок), под именем гетеры Лициски она пробиралась в бордели Субуры, где в отдельной каморке отдавалась всем желающим — матросам, рабам, торговцам. Это был уже не просто разврат, а неистовый вызов, попрание самой сути своего сана в погоне за острым, запретным ощущением. Тацит с ледяным отвращением пишет, что "покинув спящего супруга, она, в сопровождении одной лишь рабыни, пробиралась в публичный дом, где в отдельной, неубранной комнате, под вымышленным именем, принимала всех желающих".
Историки гадают: была ли Мессалина жертвой недуга вроде нимфомании? Или это было самоутверждение, достижимое в ее мире лишь через демонстрацию абсолютной власти над мужчинами, включая самого императора? Правда, сквозь века доносится и трезвый голос скептика: ненавидевшие династию Клавдиев Тацит, Сенека и Ювенал могли беспощадно очернить императрицу, вплетая в свои труды уличные сплетни и повторяя штампы о "распутных царицах" вроде Семирамиды и Клеопатры. Где заканчивается правда и начинается политическая пропаганда — уже не разобрать. Но именно таким — ненасытным, жестоким, ослепленным властью демоном в облике женщины — вошла она в историю.
Императрица ночи: вакханалия Мессалины
Ее методы соблазнения были столь же безудержны, сколь и опасны. Она не просто звала — она приказывала, манила, унижала себя, чтобы возвыситься. Истории рассказывали о сенаторах, которых она приказывала доставить во дворец под предлогом важных государственных дел, дабы немедля разделить с ними ложе. О рыцарях, чьи жены были в отъезде, и которых она забирала в свою опочивальню прямо с пира, как свою законную добычу.
Но ее главным состязанием был не список имен, а демонстрация силы. Светоний сохранил для нас анекдот, граничащий с мифом, но прекрасно отражающий ее дух. Будто бы однажды она поспорила с прославленной римской куртизанкой Сциллой, кто из них сможет принять больше мужчин за одну ночь. Императрица, утверждает легенда, выиграла это чудовищное соревнование, приняв двадцать пять партнеров подряд, покидая место состязания, "все ещё ненасытная".
Это был ее триумф и ее проклятие. В этих похождениях не было ни любви, ни даже простого сладострастия. Это был голод — голод по абсолютной свободе, по отрицанию той роли жены-матроны, которую на нее возложили. Это была месть миру, где ее тело было разменной монетой в игре мужчин. Играя в Лициску, она на мгновения чувствовала себя хозяйкой своей судьбы, владычицей не Рима, но своих желаний.
Самые известные ее любовники:
- Публий Валерий Азиатик — ее тайная месть и инструмент. Говорили, что он был одним из первых, кого она познала еще до брака с Клавдием, и, возможно, отцом ее дочери, маленькой Октавии. Связь с ним была нитью в ее прошлое, личной прихотью, сплетенной с интригой.
- Мнестер, знаменитый пантомим — живое воплощение греческого изящества и чувственности. Чтобы сделать его своим, Мессалина, как гласит молва, пошла на чудовищный шантаж. Она приказала, а когда он отказался, то, по словам Светония, прибегла к угрозам, заявив, что заточит в тюрьму его самого и всю его труппу. Но в ход пошла и иная тактика: перед ним она представала не грозной императрицей, а поклонницей, страстной женщиной, униженно целующей его руки и тело. Он пал, став ее самым публичным и самым позорным увлечением — актер, раб, игрушка августы.
- Гай Силий — молодой, честолюбивый, красивейший мужчина Рима. С ним ее связь перестала быть тайной. Она не просто делила с ним ложе, она открыто перевозила в его дом семейные реликвии императорского рода, статуи предков Клавдия, словно готовя новый брак. Это был уже не адюльтер, это был государственный переворот на ложе страсти. Силий, опьяненный как ее ласками, так и призраком трона, терял осторожность.
Однако в империи, построенной на видимости порядка, такой хаос был смертельным. Ее ночные выходки стали слишком известны, ее связь с Силием — слишком опасной. Когда дочь Мессалины, Октавия, играя, обронила фразу, что "ее папа Силий", судьба императрицы была решена. Вольноотпущенник Клавдия, Нарцисс, раскрыл императору всю правду, красочно описав, как "она праздновала с любовником свадьбу, со всеми обрядами, при свидетелях, под венцом, как будто бы она уже овдовела".
Венец из пепла: Последние акты трагедии Мессалины
Клавдий, вечный "обманщик", наконец перестал притворяться, что не замечает.
Когда последние винные испарения развеялись над садами Лукулла, где только что закончился кощунственный брачный пир, над участью Мессалины сомкнулись свинцовые тучи. Пока свадебный кортеж, опьяненный и беспечный, только готовился к возвращению в столицу, вперед, как черные стрелы, устремились конные стражники с одним приказом: арестовать всех участников "злополучной свадьбы".
Утро следующего дня принесло кровавую жатву. Гостей, еще не успевших протрезветь от вчерашнего веселья, вытаскивали из постелей, срывая с них гирлянды праздника. В тюрьму на Палатине бросили и Гая Силия, чье честолюбие и красота обернулись петлей. Но саму императрицу никто не тронул — никто не посмел поднять руку на помазанницу. Она оставалась августой, пока император не произнес рокового слова.
Тогда Мессалина решила сыграть свою последнюю, отчаянную карту. Она не надела траур, не облачилась в пурпур. Взяв за руки малолетних Октавию и Британника, она накинула простой, темный плащ и отправилась к воротам Рима, через которые должен был проследовать возвращавшийся из Остии Клавдий. Представление, которое она задумала, было гениально в своей простоте: несчастная мать, покинутая жена, ищущая защиты у мужа и отца своих детей. Без украшений, с распущенными волосами, она стала живой картиной скорби, надеясь, что это зрелище растопит лед в сердце Клавдия. Возможно, так бы и случилось — в его душе всегда теплилась искра слабости к ней.
Но на сцене появился виртуоз интриги, ее злой гений — вольноотпущенник Нарцисс. Опередив процессию, он выехал к толпе, собравшейся у ворот. И начал действовать. Его речь была не оправданием, а обвинительной речью, выкрикиваемой для площади. Он обличал ее предательство, ее оргии, ее позорный брак, выставляя Клавдия всеобщим посмешищем. Толпа, всегда жаждущая зрелищ и крови, мгновенно переменилась. В застывшую у ворот женщину, еще вчера бывшую императрицей, полетели комья грязи и гнилые фрукты. Клавдий, увидев этот хаос, этот публичный позор, не пожелал вмешиваться в скандал. Его колесница, не сбавляя хода, проследовала мимо, не бросив и взгляда на призрак былой любви.
Нарцисс, однако, не дал гневу императора остыть. Он привел Клавдия в дом Гая Силия. Там, среди роскоши, императору предстало зрелище, ранившее его глубже, чем любое предательство: свои собственные подарки Мессалине, вывезенную из дворца мебель, словно добычу. Здесь же, искусно "случайно", оказались командиры преторианской гвардии. Их требование было жестким и недвусмысленным: немедленное и суровое наказание для расхитителей императорской собственности. Ссориться с теми, на чьих мечах держалась его власть, Клавдий не мог. Последние искры сочувствия в нем погасли.
Сам император устранился от суда, поручив кровавую развязку тому же Нарциссу. Началась методичная чистка. Первыми пали десять придворных, объявленных любовниками Мессалины. Среди них - красавец Мнестр, который, умирая, в исступлении кричал, что был лишь послушным рабом, исполнившим приказ самого цезаря. Его крик утонул в равнодушии палачей. Последним встретил смерть Гай Силий. Он вел себя твердо, с холодным достоинством обреченного, и только просил ускорить казнь, чтобы избавиться от позора.
Сама Мессалина казней не видели. Ее держали под стражей в тех самых Лукулловых садах, которые она некогда отобрала у Валерия Азиатика — в месте, ставшем теперь зловещим символом полного круга ее падения. Клавдий медлил с окончательным приговором, разрываясь между оскорбленным самолюбием и остатками привязанности.
Мессалина цеплялась за призрачные надежды. Она верила, что детей пожалеют, а ее брак с Силием простят, с точки зрения формального права, он был не так уж незаконен. В Риме для развода достаточно было послать супругу разводное письмо. Она уверяла, что отправила его Клавдию, ссылаясь на его многочисленные измены, о которых шептался весь город. Обвинители, разумеется, отрицали получение. Но в глубине души все понимали: спор о формальностях бессмыслен, когда на кону — воля разгневанного владыки. Это понимала и ее мать, Домиция Лепида, которая, придя в сад, умоляла дочь уйти из жизни достойно, добровольно принять смерть.
Но Мессалина колебалась. Молодая, полная сил и нерастраченных страстей, она раз за разом подносила кинжал к груди и снова роняла его. Так прошли мучительные часы, растянувшиеся в вечность. Император по-прежнему молчал. А потом пополз слух, что он смягчился и желает с ней встретиться.
Услышав это, Нарцисс пришел в ужас. Он знал силу ее чар, ее умение играть на слабостях мужа. Позволить им встретиться — значило погубить себя. Той же ночью он послал в сад трибуна с солдатами. Вошедшие к ней объявили без эмоций: "Мы пришли убить тебя". Ей не дали времени на просьбы или театральный жест. Мечи преторианцев нашли свою цель. По словам Тацита, когда на пиру Клавдию сообщили о смерти жены, он "не спросил, была ли смерть насильственной или добровольной. Он только потребовал кубок с вином и осушил его единым духом". В последующие дни, писал историк, император "не выказывал ни малейших признаков ни радости, ни гнева, ни скорби… как при виде ликующих обвинителей, так и глядя на подавленных горем детей". Он позволил сенату совершить damnatio memoriae — проклятие памяти: статуи Мессалины были низвергнуты, имя вычеркнуто из всех официальных документов.
Но колесо судьбы вращалось без остановки. Уже в том же году Клавдий женился на Агриппине Младшей — женщине, чье честолюбие и холодная решимость затмевали даже страсть Мессалины. Она привела с собой сына, Нерона. Однажды прорицатель предрек ей, что сын будет царствовать, но убьет мать. "Пусть убьет, лишь бы царствовал!" — был ее леденящий душу ответ. Постепенно она сосредоточила в своих руках всю власть. Нарцисс, погубивший Мессалину, был отправлен в изгнание. А осенью 54 года, когда Нерон достиг совершеннолетия, Агриппина отравила Клавдия грибами. Смерть зажившегося старика встретили в Риме с радостью, а философ Сенека, наставник Нерона, написал злую сатиру "Отыквление Клавдия", где тот после смерти превращался не в бога, а в тыкву — символ глупости.
Новый император, Нерон, превзошел в жестокости самого Калигулу. Он взял в жены Октавию, дочь Мессалины, но, открыто ей изменяя, вскоре велел ее убить. Своего сводного брата, сына Мессалины Британника, он отравил за общим столом накануне его 14-летия. Даже мать Мессалины, Лепиду, постигла насильственная смерть. А затем, словно исполняя зловещее пророчество, настал черед и самой Агриппины, которую Нерон приказал убить, устав от ее опеки и вечных наставлений. Та же участь постигла и Сенеку. В конце концов, и сам Нерон пал от рук заговорщиков, положив конец династии Юлиев-Клавдиев.
К тому времени Мессалина была почти забыта. До наших дней дошли лишь смутные отголоски ее облика — в основном на провинциальных монетах, где граверы, никогда не видевшие императрицу, изображали ее как матрону с благородной полнотой. Так, много веков спустя, с именем Мессалины стали сравнивать зрелых женщин, одержимых страстью, хотя сама римлянка не дожила и до тридцати. Возник даже клинический термин "мессалинизм". Но ее это уже не интересовало. Легенда, чудовищная и пленительная, жила своей жизнью, волнуя воображение потомков куда сильнее, чем судьба реальной женщины, возможно, не виновной и в половине приписанных ей преступлений, но навеки заточенной в позолоченной клетке истории как символ разврата, дерзости и безудержного падения.