📖 Мы въехали в новостройку с мечтами о счастливой жизни. Соседка снизу принесла пирог и тёплые слова. Через два месяца я стояла перед инспектором опеки и объясняла, почему мой ребёнок не в опасности. Правду я узнала случайно, и она оказалась страшнее любых обвинений.
Часть первая. Пирог
Коробки ещё стояли в коридоре, когда раздался звонок. Я открыла, придерживая Варю на бедре, и увидела женщину с блюдом в руках.
– Здравствуйте, я Людмила Сергеевна, снизу живу. Вот, шарлотка, к новоселью.
Ей было около пятидесяти. Аккуратная стрижка, мягкая улыбка, глаза чуть усталые. Я сразу подумала, одинокая, наверное. Скучает по общению.
– Спасибо огромное! Проходите, у нас бардак, правда...
– Ничего-ничего, я на минутку.
Она не прошла, но мы проговорили в дверях минут пятнадцать. Про дом, про район, про то, что магазин «Пятёрочка» за углом, а молочка лучше в «Магните» — свежее. Варя потянулась к ней, и Людмила Сергеевна улыбнулась.
– Красавица какая. Сколько ей?
– Два с половиной.
– Самый чудесный возраст.
Когда она ушла, я сказала Диме:
– Повезло с соседкой. Нормальная женщина, не склочная.
Он кивнул, распаковывая посуду.
– Шарлотка вкусная?
Я попробовала.
– Очень.
Первый месяц прошёл в эйфории новой жизни. Своя квартира после пяти лет скитаний по съёмным. Два года копили на первый взнос, потом ипотека, потом ремонт от застройщика — голые стены и ожидание. И вот мы здесь.
Варя привыкала к новому месту. Бегала по комнатам, визжала от восторга, когда эхо отражалось от пустых стен. Мы купили ей розовый ковёр в детскую, и она валялась на нём, раскинув руки, будто это океан.
Я была счастлива.
Первый звоночек прозвенел в конце октября. В домовом чате появилось сообщение:
«Квартира 78, убедительная просьба следить за ребёнком. Топот в 11 вечера — это неприемлемо».
Квартира 78 — это мы.
Я посмотрела на время публикации: 23:47. Варя спала с восьми, как всегда. Я сама легла в десять.
Написала в ответ: «Добрый вечер, вероятно, какая-то ошибка. Дочка в это время давно спит».
Ответа не было.
Дима пожал плечами.
– Может, с этажом ошиблась. Или кто-то другой.
Я хотела верить, что так и есть.
Через неделю позвонили в дверь. Участковый. Молодой парень с папкой, смущённый донельзя.
– Поступило заявление от гражданки Мироновой. Нарушение тишины в ночное время.
– Какое нарушение? Мы в десять уже спим.
Он вздохнул.
– Я обязан зафиксировать. Распишитесь вот тут. И... постарайтесь, ну, договориться как-нибудь.
Я расписалась в каком-то журнале, и он ушёл. Руки подергивало. Не от страха, от непонимания. Что мы делали не так? Варя топала днём, как все дети. Мы не сверлили, не включали музыку. В чём проблема?
Спустилась к Людмиле Сергеевне. Позвонила. Тишина. Потом шаги к двери, и я почувствовала, как она смотрит в глазок. Стояла долго, секунд тридцать.
Дверь не открылась.
Я вернулась домой.
– Странно это, – сказала Диме. – Она же нормальная была.
– Может, на работе проблемы. Или со здоровьем.
Мы решили подождать. Может, пройдёт.
Не прошло.
В ноябре жалобы посыпались каждую неделю. В чат, участковому, в управляющую компанию. Формулировки становились всё жёстче: «систематическое нарушение», «невозможно находиться в квартире», «создание невыносимых условий».
Мы стали ходить по дому на цыпочках. Варе купили мягкие тапочки. Ковры положили везде, даже в коридоре.
Не помогло.
Однажды вечером Дима сидел с ноутбуком, Варя играла на ковре с кубиками. Тихо, мирно. Снизу раздался стук — громкий, требовательный. Палкой по потолку. Несколько раз.
Варя заплакала от испуга.
Я взяла её на руки. Посмотрела на Диму. Он был белый.
– Что происходит?
Я не знала.
В декабре позвонили из опеки.
– На вас поступил сигнал. Ненадлежащий уход за ребёнком, систематический плач в ночное время, возможное применение физического насилия.
Я слушала и не верила. Это не могло происходить со мной. С нами. Мы — нормальная семья. Обычная. Любящая.
– Нам необходимо провести проверку. Завтра в три удобно?
Я сказала «да», потому что не могла сказать ничего другого.
Ночью не спала. Лежала и смотрела в потолок. Варя сопела в своей кроватке, Дима ворочался рядом.
Что я делаю не так?
Инспектор оказалась усталой женщиной лет сорока. Прошла по квартире, осмотрела детскую, холодильник, ванную. Поговорила с Варей — та показала ей кубики и плюшевого зайца.
– Не вижу оснований для беспокойства, – сказала она наконец. – Условия хорошие, ребёнок ухоженный, развивается нормально.
Я выдохнула.
– Но вы должны понимать, – она посмотрела на меня, – если сигналы будут продолжаться, мы обязаны реагировать. Такая процедура.
Когда она ушла, я села на пол в коридоре и заплакала. Дима присел рядом, обнял.
– Мы разберёмся.
– Как? Она сумасшедшая. Она нас выживает.
– Разберёмся.
Я не понимала, за что. Что мы ей сделали?
Часть вторая. Почтовый ящик
Я начала искать.
Сначала в домовом чате, в старых сообщениях. Людмила Сергеевна Миронова. Жила здесь давно, ещё до того, как дом стал новостройкой (корпус достраивали очередями). Жалоб от неё раньше не было. Соседи сверху до нас — пожилая пара, съехали к детям. С ними, судя по переписке, Миронова жила мирно.
Значит, дело не в шуме.
Дело в нас.
Я нашла её страницу во ВКонтакте. Закрытая, но фото профиля видно. Она же, лет десять назад. Подпись: «Всё, что нас не убивает...» Не дописано.
Двое детей, сын и дочь, оба взрослые. Живут в других городах (нашла их через общих друзей, их профили открыты). Муж — ни слова, ни фото, ничего.
Я рассказала Диме.
– Похоже, одна живёт давно. Может, развелась или овдовела.
Он нахмурился.
– Миронова... Подожди.
Ушёл в комнату, долго рылся в телефоне. Вернулся с лицом человека, который что-то вспомнил и не рад этому.
– Моя мать работала в проектном институте. Давно, ещё в нулевых. Там был скандал. Какой-то мужик ушёл от жены к коллеге.
– И?
– Коллега — моя мать.
Я смотрела на него.
– Твой отец?
– Да. Он ушёл от первой жены к маме. Я родился через два года после их свадьбы.
– И ты никогда не говорил?
– Я и не знаю подробностей. Отец умер, когда мне было двенадцать. Мама не любит вспоминать.
Я позвонила свекрови в тот же вечер.
– Мама, у вас на работе была женщина по фамилии Миронова?
Пауза. Долгая.
– Откуда ты знаешь?
– Она живёт под нами.
Ещё одна пауза.
– О господи.
Свекровь рассказала.
Людмила пришла в институт молодой, энергичной, влюблённой в мужа. Двое детей, старшему шесть, младшей три. Алексей, её муж, был красивым и обаятельным. Они казались идеальной парой.
А потом появилась Ирина. Мать Димы.
Как это бывает, работа допоздна, общие проекты, сначала дружба, потом что-то большее. Алексей ушёл от Людмилы через год. Скандал был страшный. Людмила приходила в институт, кричала, плакала, угрожала. Потом уволилась.
– Я видела её несколько раз после, – сказала свекровь. – Она очень изменилась. Замкнулась, постарела. Дети выросли и уехали. Она осталась одна.
Я молчала.
– Детка, мне очень жаль. Я не думала, что это может...
– Она узнала Диму.
Свекровь вздохнула.
– Дмитрий похож на отца. Даже движения те же. Если она его видела...
Если она его видела.
Я представила. Двадцать лет одиночества. Дети уехали, муж умер (она, наверное, не знала, что он умер — или знала и всё равно не могла простить). И вдруг на твоём этаже, в твоём подъезде — молодая семья с ребёнком. Фамилия в почтовом ящике. То же лицо, те же глаза.
Живое напоминание о том, что у тебя отняли.
Я не знала, что чувствовать. Злость? Её было много. Страх? Он никуда не делся. Но где-то глубже, под всем этим, я почувствовала что-то другое.
Часть третья. Выход
Я поймала её у почтовых ящиков.
Не специально. Просто спустилась за рекламной газетой, а она стояла там, перебирала конверты. Увидела меня и застыла.
Бежать было некуда.
– Людмила Сергеевна.
Она молчала.
– Я знаю.
– Что ты знаешь? – голос хриплый, будто давно не разговаривала с людьми.
– Про вашего мужа. И про мою свекровь.
Она вздрогнула. Потом лицо стало жёстким.
– Убирайся.
– Мой муж не виноват. Ему было три года, когда это случилось.
– Мне всё равно.
– И я не виновата. И моя дочь.
Она смотрела на меня, и я видела, ей не всё равно. Она знала, что мы не виноваты. Просто ничего не могла с собой поделать.
– Двадцать три года, – сказала она вдруг. – Двадцать три года я одна в этой квартире. Дети приезжают раз в год, если приезжают. Внуков нет. Никого нет. А тут вы.
Я не знала, что ответить.
– С вашим смехом, с вашим топотом, с вашим счастьем. Каждый день. Над моей головой.
Её глаза заблестели.
– Я не могу больше.
Я стояла и смотрела на женщину, которая два месяца превращала мою жизнь в кошмар. Которая написала на нас в опеку. Которая стучала по потолку, пугая мою дочь. Я должна была ненавидеть её.
Но я видела только боль. Старую, загустевшую, никуда не девшуюся за все эти годы.
– Вам нужна помощь, – сказала я. – Психолог, может быть. Или просто кто-то, с кем можно поговорить.
– Не твоё дело.
– Вы правы. Не моё.
Я развернулась и пошла к лифту.
– Вы съедете? – крикнула она в спину.
Я не ответила.
Мы выставили квартиру на продажу в феврале. Не сразу нашли покупателя — рынок был вялый. Но к апрелю ударили по рукам. Потеряли на сделке, конечно. Но я больше не могла.
Не из-за страха. Страх к тому времени прошёл. Она не была опасна, Людмила Сергеевна. Она была больна и несчастна.
Но жить в этом доме, зная, что этажом ниже человек каждый день смотрит в потолок и видит там своё разрушенное счастье... Я не могла.
Мы сняли квартиру в другом районе. Дима устроился на новую работу, ближе к дому. Варя пошла в садик. Жизнь продолжилась.
В день переезда, когда грузчики выносили последние коробки, я посмотрела вниз. Людмила Сергеевна стояла на балконе. Просто стояла и смотрела.
Я не знала, что она чувствовала. Облегчение, что мы уезжаем? Или новую пустоту, потому что теперь ненавидеть будет некого?
Я подняла руку. Не помахала, просто подняла. Не знаю зачем.
Она не ответила. Ушла с балкона.
Мы сели в машину и уехали.
Иногда я думаю о ней. Как она там, в своей квартире, под новыми жильцами. Нашла ли она мир. Или новую цель для своей боли.
Я не виню её. По-настоящему, не виню.
Но я не простила.
Иногда чужая боль разрушает не того, кто её носит, а тех, кто случайно оказался рядом.
Понравилась история? Поддержите автора! ❤️
Поставьте лайк и поделитесь рассказом с друзьями, подпишитесь на канал. Загляните в другие рубрик — там вас ждет еще много интересного ✨