В архиве ЦГАИПД СПб среди документов фонда Р‑116Л, опись 2, есть дело 53 [1], в котором содержится рукописный документ, озаглавленный «Рассказ лейтенанта Абакарова Абдулкадыра Алирзаевича, убежавшего из плена немецких фашистов». Согласно этому документу, командир взвода связи 311 стрелковой дивизии лейтенант Абакаров попал в плен в сентябре 1941 г. под г. Чудово и содержался в лагере военнопленных в Порхове. Весной 1942 г. он сбежал из лагеря и попал в недавно созданную 5-ую Ленинградскую партизанскую бригаду (первого формирования). Лейтенант А.А. Абакаров был убит в бою с немецкой засадой после возвращения с диверсии в ночь с 14 на 15 мая 1942 г. (по другим данным 19 мая 1942 г.) и был похоронен в деревне Боковень Дедовичского района Псковской области.
В горном селе Хурик Табасаранского района Республики Дагестан нашлись родственники героя. Лейтенанта Абакарова на родине помнят и чтят. Школьный учитель Азизов Мирзагасан Беделович прислал фотографии своего двоюродного дяди. В архивах заместителя директора Дновского районного культурного центра Сергея Егорова нашлись немецкие фотографии лагеря военнопленных в Порхове и страшной бомбардировки нашими самолетами станции Дно 5 апреля 1942 г., очевидцем которой был лейтенант Абдулкадыр Абакаров.
Строки, написанные рукой лейтенанта Абакарова, читать тяжело. Они написаны человеком, прошедшим через нечеловеческие страдания и унижения плена. Но, несмотря на все ужасы, которые происходили с ним и с его товарищами, лейтенант Абакаров, зная, что скорее всего через недолгий промежуток времени он погибнет, все равно пишет в письме домой: «Я пока жив и здоров, долг перед Родиной знаю и не забыл».
Рассказ лейтенанта Абакарова Абдулкадыра Алирзаевича, убежавшего из плена немецких фашистов
Я родился в 1918 году в селе Хурик Табасаранского района Дагестанской АССР. Отец - красный партизан, с начала организации колхозов работал председателем сельсовета, а впоследствии - председателем колхоза. Сейчас ему 67 лет и он не работает. В 1941 году сломал ногу и является инвалидом. Старший и младший братья являются членами колхоза имени Молотова, а самый младший брат учится в начальной школе. Одна сестра, замужняя, - колхозница, другой сестре 9-10 лет. Мать работает дома - выполняет домашние работы, так как очень стара. Один из двоюродных братьев работает завшколой, а другой - председателем сельсовета в нашем же селе. Третий же, красноармеец, - служил на Западной границе до войны. Все остальные родственники работают в колхозе рядовыми членами. Я в 1937 году окончил финэкономтехникум в городе Буйнакске, после чего работал главным бухгалтером сначала Курахской, а потом Табасаранской райсберкасс. В 1937 году был выдвинут на должность члена судебной коллегии Верховного суда Дагестанской АССР, где после шестимесячной учебы на судебно-прокурорских курсах сессией Верховного Совета ДАССР был избран сроком на 5 лет членом судебной коллегии Верховного суда ДАССР, где работал до января 1940 г. В январе по повестке райвоенкомата я должен был поехать в часть отбытия срочной службы, что является почетной обязанностью каждого гражданина СССР, но по моей просьбе я был направлен в Сталинградское училище связи, где и получил звание лейтенанта связи. По окончании училища я был направлен в город Киров, где работал командиром взвода связи в 760 отдельном батальоне связи 311 дивизии.
При операции у станции Чудово мы с одним из моих бойцов были захвачены немецкими солдатами. Это было примерно 18-го сентября. Двое немецких солдат обыскивали меня, а один обыскивал бойца. Помню, в первую очередь немецкий солдат взял авторучку из моего нагрудного кармана и снял компас с руки (по-видимому, приняв компас за часы), а после начал обыскивать карманы.
Подряд три дня нам есть не давали, а на третий день вечером в городе Порхов, куда мы были вывезены, нам дали каждому по 30-100 гр. хлеба и по полкружки воды. Такова была норма, установленная фашистским унтер-офицером, который через переводчика говорил, что, мол, хлеба у нас очень много, но на вас мы не получили. Эту ночь мы спали в одном разрушенном здании, а на следующий день нас сдали в лагерь для военнопленных. По внешнему виду это было маленькое здание, кругом огороженное проволочным заграждением - здесь была комендатура. В это заграждение входило большое трехэтажное здание, где жили военнопленные: порховские, эстонцы, больные и комсостав. Все остальные (а остальных было 20-25 тысяч, так говорили) находились под открытым небом. Люди здесь расхаживали, как муравьи. Здесь же была яма, которая называлась уборной. Так что под открытым небом военнопленные бойцы ели, здесь же в 3 - 4 метрах отправляли естественные потребности и здесь же ночлег. Я не могу всю эту картину обрисовать так, как оно есть, но могу сказать, что это был истинный ад, лучшего ада никто не может ни сотворить, ни придумать. Почти с полуночи стояли очереди для получения завтрака, т.е. баланды (вода и размол) и хлеба 150 - 200 гр. Порядок здесь устанавливался березовой или резиновой палкой, которыми были вооружены все немецко-фашистские солдаты, а также и русские подлецы, которых, кстати, там тоже было много.
Из этого лагеря брали на работу партиями по 10-15-40 человек, но пленному комсоставу и больным не разрешали работать. Однажды утром я с группой в пять человек отправился на работу в гараж. Немецкий шофер, которому я был поручен, сразу меня спросил: "Бист ду юде?", т.е.: «Ты - жид?». Я отрицательно мотнул головой и сказал, что я - кавказец, а не еврей. Признаться, что еврей никто не мог, так как еврея сразу бы повесили, а в лучшем случае расстреляли бы - таков закон у цивилизованных зверей.
Так как конвоя не было, а был только шофер, то я без спроса отлучился в уборную, которая стояла в 100-200 метрах от места работы. Это было примерно вечером, когда конвой собирался отвести нас с работы в лагерь. На обратном пути от уборной меня встретил конвоир и после многих угроз отвел меня в комендатуру, и доложил, что я хотел совершить побег. Немецкий офицер наскочил на меня и изо всей силы ударил палкой по плечу. Когда я попытался отрицать, что не имел намерения совершить побег, получил второй удар, который заставил меня замолчать. Я стоял мрачный и злой, думая, что все мои товарищи по работе стояли рядом и смотрели, а остальные военнопленные из лагеря даже не смотрели, так как это не единичный случай, а обычная мера, которая применяется сто и более раз в сутки.
Явившийся сюда комендант расспросил меня и после переговоров с другим офицером отпустил меня в лагерь, признав, по-видимому, что попытки к побегу не было. И в действительности было так, ибо побег все равно был бы неудачным.
В Порхове я числился как командир и жил вместе с военнопленным комсоставом. Однажды в нашу комнату зашел комендант и, увидев меня, сразу спросил: «Вы - офицер?". Я отвечал: «Да». Тогда он сказал, что офицерам работать нельзя и больше никогда на работу не ходите, а не то будем расстреливать. Я притворился, что, мол, не знал этих правил и дело этим кончилось. Военнопленных командиров направляли в тыл в Германию, Эстонию и др. страны. Но я знал, что побег оттуда будет невозможен, а мечта о побеге меня мучила день и ночь. Накинув на голову плащ-палатку, я опять встал в строй, который отправлялся на работу. Со мной был старший лейтенант Авдеев. Нашу группу в сто человек отправили на станцию, посадили в товарные вагоны и отправили на станцию Кебь. Охрана состояла из одного унтер-офицера и пяти рядовых солдат. На следующий день я и старший лейтенант решили, что побег отсюда будет невозможен, ибо охрана была строгая, и через переводчика признались начальнику охраны, что мы - офицеры (как они нас называли), и на работу, мол, попали случайно, и что просим вернуть в лагерь для военнопленных для отправки в лагерь для офицеров. Немецкий унтер-офицер ответил, что ему вручены сто человек, и он не имеет права ни возвращать обратно, ни дополнять это количество. После этого он нам предоставил отдельный вагон, где жили мы двое, два повара из этих же ста человек, один переводчик и один слесарь. На станции Кебь я, старший лейтенант и слесарь пилили дрова, и, познакомившись с одним мальчишкой из соседней деревни (в 3 км от станции Кебь), спросил, пустит ли его мать меня, если приду. На следующий день он явился и сказал мне, что мать пустит, но пока я выбирал удобный случай для побега, за нами явился рабочий словак и объявил, что эшелон отправляется, и надо сесть в вагон. Итак, первый задуманный побег не свершился. С этого момента я в эшелоне с пленными начал разъезжать по станциям и полустанкам Порхов, Старая Русса, Дно, Батецкое и т.д.
В нашем эшелоне работали словаки, а начальство было немецкое. Свое сочувствие к нам проявляли словаки сперва подарками (6-7 штук папирос, кусок хлеба), ибо они не имели права ни слова промолвить с военнопленными, да и не только с военнопленными, но и с остальным гражданским населением, но постепенно мы начали перешептываться. Сколько немцы не предупреждали словаков и нас - пленных, но все же разговоры между нами вошли в обычный порядок, ибо характер работы никак не давал немцам возможности вести наблюдение за каждым словом пленного. Словаки все время говорили, что словацких народов очень много и, мол, в конце немцы должны проиграть, так как они считают, что они - люди, а все остальные - собаки. Мы, мол, тоже хотя пока и немецкие рабочие, но как придет время, мы тоже пойдем с оружием против немцев.
Это были откровенные признания простого немецкого рабочего, а таких рабочих у немцев тысячи и миллионы.
С самого начала немецкие конвоиры пустили в ход березовые палки и эти палки приходилось часто менять из-за амортизации. Пленные постепенно начали превращаться в призраков из-за плохой пищи и березовых палок. Помню такую картину: двое пленных красноармейцев опухли и не могли ходить. Их насильно вывели на работу. Пройдя 10-15 шагов один упал, а второй не мог идти и пополз. Тогда над обоими заработали палки немецкого солдата, который приказал встать на ноги. Я стоял сбоку у кухни, пилил дрова, но несмотря ни на какие попытки удержать себя от слез, я не мог. Я стоял, отвернувшись, мрачный. Хотелось что-нибудь сделать, но ничего не мог придумать. Чтобы скрыть слезы, я вскочил в рядом стоявший наш вагон и вышел по истечении 3-4 минут. Больных заставили поднять и оттащить их в вагоны. За два месяца пятнадцать человек, которые были не в состоянии ходить, отдали в лагерь, а остальных опять заставили подбивать шпалы и за каждую минуту отдыха пленный получал 5-6 палок. Положение шестерых человек было куда лучше, чем у остальных. Во-первых, эти шесть человек (так как в это число входили двое поваров) могли получать лишний черпак супа, могли больше общаться с чехами, работа сравнительно легкая - пилка дров, и палку эти шесть человек не получали.
Чтобы не загромоздить рассказ, упускаю много случаев, к которым читатель не смог бы отнестись безразлично и безынтересно. Но интерес, конечно, очень печальный. За этот период умерли четыре человека от того, что плохо кормили.
Примерно в декабре прошлого года оставили пятнадцать здоровых, а всех остальных отправили в порховский лагерь. За время, когда нас было сто человек, были совершены три побега бойцами, из которых при первом побеге ночью убежали трое, при втором побеге убежали четверо, из коих один был пойман и расстрелян. Третий побег одного человека был неудачен, ибо он был пойман и основательно обработан березовыми палками. Эта мера была самая наилучшая, ибо случайно проходящий начальник станции предложил конвоиру его не расстреливать, а отколотить.
В состав оставшихся пятнадцати человек входили, кроме меня, старший лейтенант Авдеев, а все остальные - бойцы.
Однажды ко мне в вагон пришел словак, который вручил мне книгу «Рассказы Гауфа» и предложил пачку сигарет. Он попросил отметить в книге на какую букву падает ударение. Постепенно, через несколько дней, между нами установились дружеские отношения. Он признался, что он - коммунист. За свою деятельность сидел в тюрьме и терпел много физических испытаний, вследствие чего сейчас нервнобольной. Он все время обеспечивал меня сигаретами.
Мы всем эшелоном, приготовленные к отъезду, стояли около станции Бакач. В это время шел бой на станции Дедовичи (на Дедовичи наступали партизаны). Я ему перед отъездом предложил совершить побег на сторону партизан, но он напомнил мне, что он физически не здоров и не знает, как к этому отнесутся партизаны, ибо у него не было никаких документов, что он коммунист. Побег не был совершён, нас вывезли в сторону Дно, опасаясь, как бы не попасть к партизанам. Как впоследствии мы узнали (ибо наш эшелон после этого был на станции Дедовичи), станцию Дедовичи партизаны не заняли, а вывезли оттуда все продукты и около 200 немецких лошадей. О потерях фашистов в этом бою никто из местных не знает, ибо они трупы своих солдат после боя убрали и на автомашинах вывезли неизвестно куда, а трупы партизан были собраны у кладбища в сторону реки Шелонь. Они там лежали около полумесяца. Говорили, что убито около 150 партизан. Мой товарищ, который и сейчас здесь вместе со мной, имел возможность своими глазами посмотреть на эту кучу убитых. По его словам, там лежали всего трое убитых партизан в маскхалатах, а все остальные - мирное население. Подтверждением этого было дерево, у которого одна сторона вся была побита пулями. Оказывается, под этим деревом расстреливали всех, кто попался под руку цивилизованным зверям. В это число входили и две старухи-переселенки.
Впоследствии мы узнали, что наш эшелон должен отправиться в Германию. Из моих товарищей почти все не желали уезжать в Германию, но два-три человека отнеслись к этому безразлично. Эти два-три человека были люди, решившие или умереть с голоду у немцев, или жить пока война не кончится и пока немцы не победят - таков был взгляд у этих людишек. Этих людей я у себя в уме относил в число русских подлецов.
Так как большинство не хотело ехать, мы, договорившись, отправили к начальнику эшелона делегата, с просьбой передать нас другому эшелону, ибо в Германию ехать нет желания. Начальник эшелона согласился (очевидно, не потому, что нам это было нужно, а по своим каким-то соображениям). Итак, примерно в начале апреля мы были переданы другому эшелону. В этом эшелоне работали чехи. Настроение чехов и их отношение к нам – пленным, было точно такое же, как и у словаков. Когда я прощался со своим уже в то время истинным другом Летко - членом компартии, я ему вручил письмо на родину к отцу, такого содержания: «Я пока жив и здоров, долг перед Родиной знаю и не забыл. Может, ещё встретимся».
Письмо я написал на арабском алфавите и на тюркском языке. Попросил после послать на родину, или может, сам будешь у красных. Итак, я распрощался с немецким рабочим эшелоном №1201 и перешел в такой же эшелон №1204. Этот эшелон 5 апреля был в Дно около депо. Вечером началась бомбежка города Дно. Мы все в нерешительности стояли в вагоне, боялись выйти из вагона и укрыться, ибо кругом все немецкие солдаты или немецкие подлецы могли схватить нас и расстрелять. Когда мы увидели, что бомбежка города Дно не на шутку, то некоторые в панике выбежали из вагона и пустились кто куда, укрываясь от своих же бомб. Последними в вагоне остались я, старший лейтенант и переводчик - бывший студент Ленинградского ж-д. института. Мы вышли из вагона и смотрели на зарево пожаров. Прямо перед нами горели два вагона боеприпасами, около депо был один пожар, в обратную сторону горели склады с боеприпасами. В общем, мы остались окруженными пожарами с трех сторон. С одной стороны не было пожара - со стороны Дно. Я и мои товарищи (двое) втихую смеялись, но одновременно нас не покидал и животный инстинкт самосохранения. В это время начала свистеть бомба (как я в ту минуту думал, бомба была опущена прямо над моей головой). Мы вмиг приземлились и раздался оглушительный взрыв. Тогда мы направились в ближайшую водосточную трубу - укрыться. Там к тому времени было около щестидесяти немецких рабочих. Все были в лихорадочном страхе. Один только старик сохранял спокойствие и беспечно смотрел в небо. На следующий же день все эшелоны были вывезены из г. Дно и их рассовали по ближним полустанкам. Из г. Дно были вывезены и немецкие солдаты, там было около 500-600 человек. Их тоже рассовали по ближайшим деревням и полустанкам. В этот же день мы, рассмотрев, узнали, что два эшелона сгорели совершенно. Бомба, которая в то время, казалось, упала над моей головой, оказывается, упала в 300-400 метрах между депо и большими продскладами. Эта бомба упала на 2 вагона с динамитом. От сотрясения слетели крыши, окна депо, и развалился этот огромный продсклад. Мой товарищ по побегу рассказывает, что в ту ночь, скрывавшийся от бомбежки чех пел в голос интернационал на русском языке. Да и сам я был свидетелем, когда немецкие рабочие (я имею виду чехов, словаков, поляков, русских из Латвии, но не самих немцев, ибо немцы сейчас, захватив почти всю Европу, своих бывших рабочих – немцев превратили в начальников, а всех остальных, будь он врач, инженер или еще кто, превратили в рабов, пока им послушных) говорили: «Пусть еще опускает пасхальные яички самолет, пусть побьет всех немцев, лишь бы нам до завтрашнего дня дожить, а завтра, мол, какие бы не были преграды, пускаемся в поход домой, ибо мы, мол, не приехали терпеть эти адские ужасы, уж пусть сами немцы испытывают это удовольствие, как люди, которые завязали драку».
Наш эшелон после бомбежки выехал на станцию Бочки, а потом переехал на станцию Вязье в сторону Витебска.
В сторону Дно в это время в день проходило 3-4 эшелона с соломой. Один эшелон прошел в сторону Витебска, полный исправных автомашин. В этом эшелоне были два танка небольших размеров. В сторону Дно прошел один эшелон: посередине паровоз, по ту и другую сторону по 2 платформы, а на платформах укреплены на каждой один средний танк. Этот же эшелон через четыре дня отправился обратно. Еще месяца два тому назад видели, как на станции Локня выгружались танки - около 30-40 штук. Причем на платформах танки были замаскированы соломенными жатками.
Около станции Дно, в сторону города Дно, по правую сторону ж.д. дороги, расположены три замаскированных склада с авиационными бомбами большого калибра (каждый склад размером с сельский дом). Вдоль шоссейной дороги Дно - Старая Русса, начиная от самого города, расположены по обе стороны небольшие склады с боеприпасами, причем склад от склада отдален на 40-50 метров и так они тянутся примерно один километр, хотя там и заметны воронки от бомб малого калибра, но вреда не причинено.
Я комсомолец с 1936 года (комсомольский билет вместе с денежным аттестатом долгое время хранил в сапоге, но билет пришел в негодность, в виду этого, а также и опасался, выбросил в совершенно негодном состоянии). Из моих родственников судимых нет, я также не судим.
Абакаров
24.IV.42 г.
На следующем листе в деле есть пояснение к рассказу [2]:
Абакаров Абдул пришел к партизанам с товарищем. Его решили принять в отряд и выдать оружие, но командир задержал на несколько часов выдачу. Им показалось, что их расстреляют. Абдул участвовал в боях, а затем предложил пойти к ж.д. мосту через Шелонь между ст. Дно и Вязье, который он ремонтировал как пленный и знал к нему все подходы. Они с товарищем Яковенко взорвали мост и проходивший поезд из нескольких платформ и вагонов. Они возвращались назад в с. Боковень не зная, что там уже немцы и наткнулись на бандита-часового, который, спрятав оружие, сказал: «Проходите». А потом открыл стрельбу в Абдула. Яковенко и другие товарищи сняли часового. Выбежали немцы и открыли ураганный огонь. Абдул погиб. (14-15.5.42).
В делопроизводственных картотеках ЛШПД есть карточка [3] на имя Аббакаров Абдул Аб. 1921 г.р., член ВЛКСМ, боец 5-ой бригады. Адрес семьи г. Махачкала. Убит 19.5.42 г. в дер. Боко (Боковень?), похоронен там же.
На сайте «Память Народа» есть [4] красноармеец Абакаров Абдулкадыр Алиризаевич, 1919 г.р., место рождения: Дагестанская АССР, Табасаранский р-н, Хурик, дата призыва: 1940 г., Табасаранский РВК, Дагестанская АССР
Воинское звание: красноармеец
Причина выбытия: пропал без вести.
По данным сайта «Память Народа», никаких воинских захоронений в д. Боковень Дедовичского района Псковской области не зарегистрировано. По данным того же сайта, лейтенант Абакаров Абдулкадыр до сих пор числится погибшим в Чудово 20.08.1941 г.
Литература
- ЦГАИПД СПб. Фонд Р‑116Л, опись 2, дело 53. Протоколы опросов и сообщения партизан и других лиц, бежавших из немецко-фашистского плена и вышедших из тыла противника, о положении на территории, оккупированной немецко-фашистскими захватчиками; Постановления Особого отдела 2-й Особой партизанской бригады по судебно-следственным делам шпионско-террористических групп, засланных в бригаду противником. (В алфавите фамилий опрашиваемых, в конце ед. хр.- документы на несколько фамилий). Л.1-3 об.
- Там же, л.4.
- ЦГАИПД СПб, ф.Р‑116Л, оп.20, д.1, л.20 -20 об.