Я помню тот день, когда Юлька впервые проспала всю ночь. Целую ночь. Без криков, без температуры, без вызова скорой в три часа ночи. Я лежала с открытыми глазами и не могла поверить. Мне казалось, что если я засну — это спугнёт какое-то хрупкое волшебство.
Год. Целый год я жила на автопилоте.
Началось всё ещё в роддоме. Юлька родилась недоношенной, на тридцать пятой неделе. Маленькая, два кило двести. Её забрали в кювез, а я лежала в палате с пустыми руками и ревела в подушку. Валентин приехал на следующий день, постоял минут двадцать, повздыхал, сказал: «Ну ты держись» и уехал — на работе завал.
Потом колики. Три месяца ада, когда Юлька кричала каждый вечер с шести до полуночи. Я носила её на руках, пока не немели плечи. Пела, качала, прикладывала тёплые пелёнки к животику. Валентин в это время закрывался в спальне — ему рано вставать, ему нужен сон.
Потом аллергия. Мы неделю выясняли, на что. Я сидела на гречке и индейке, потому что кормила грудью. Похудела на восемь килограммов, смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Валентин однажды сказал: «Тебе бы в парикмахерскую сходить». Я не обиделась. Правда, не обиделась. Я просто не понимала, когда мне идти в эту парикмахерскую.
А потом начались бронхиты. Бесконечные бронхиты. Ингаляции каждые четыре часа — и днём, и ночью. Небулайзер гудел так громко, что Юлька каждый раз плакала. Я держала маску у её лица и плакала вместе с ней.
В ноябре нас положили в больницу с пневмонией. Юльке было семь месяцев. Я помню эту ночь — она хрипела так страшно, что я вызвала скорую. В приёмном покое нас продержали два часа, прежде чем положили в палату.
Я позвонила Валентину в шесть утра.
— Алло, ты спишь? Нас положили в больницу. Пневмония.
— Господи... Она как?
— Плохо. Очень плохо. Можешь приехать?
Пауза. Длинная такая пауза.
— Даш, у меня сегодня совещание с региональщиками. Важное очень. Я вечером заеду, ладно?
— Ладно, — сказала я.
И он не приехал вечером. Написал, что совещание затянулось, что он очень устал, что приедет завтра с утра. Приехал на следующий день к обеду, постоял полчаса, принёс апельсины (которые нельзя) и уехал.
Мы пролежали в больнице двенадцать дней. Он приезжал три раза.
Когда вернулись домой, я попросила его взять отгул — хотя бы один день. Просто чтобы я могла поспать. По-настоящему поспать, не вполглаза.
— Даш, ну ты же понимаешь, какая сейчас ситуация на работе. Меня и так уже косо смотрят, что я отпрашивался в больницу ездить.
Я понимала. Я всё понимала. Точнее, я старалась заставить себя всё понять.
Мой день рождения в январе прошёл незаметно. Юлька температурила, режутся зубы. Валентин пришёл с работы, вручил мне букет хризантем и коробку конфет.
— Прости, что без ресторана. Ну сама понимаешь, с Юлькой никуда не выйти.
— Ничего, — сказала я. — Спасибо за цветы.
Я поставила хризантемы в вазу и пошла давать дочке жаропонижающее. Конфеты мне было нельзя — всё ещё кормила грудью.
В феврале у Валентина был корпоратив. Он вернулся в три часа ночи, весёлый, пахнущий алкоголем и каким-то женским парфюмом. Я тогда списала на то, что там были коллеги-женщины. Обнимались, наверное. Он упал в кровать и захрапел, а я пошла к Юльке — она опять проснулась.
А потом как-то незаметно стало легче. Юлька окрепла. Бронхиты отступили. Она начала ползать, смеяться, спать по ночам. Я впервые за год сварила себе кофе и выпила его горячим. Это было как маленькое чудо.
Я даже начала думать, что всё позади. Что мы справились. Что теперь заживём нормально.
А потом нашла переписку.
Не искала специально. Его телефон лежал на кухне, я готовила ужин. Пришло сообщение, экран загорелся. «Скучаю по тебе». И сердечко. И имя — Марина.
Знаете, что самое странное? Я не закричала. Не заплакала. Просто села на табуретку и смотрела на экран, пока он не погас. В голове было пусто и звонко, как в пустой комнате.
Потом я встала и продолжила резать овощи. Руки тряслись, но я резала. Надо же доделать ужин.
Вечером, когда уложила Юльку, я вышла на кухню. Он сидел с телефоном — с тем самым телефоном — и что-то листал.
— Валя, нам надо поговорить.
Он поднял глаза. Спокойно так, даже с лёгким раздражением — мол, устал, чего тебе.
— Кто такая Марина?
Он не дёрнулся. Не побледнел. Просто отложил телефон и вздохнул. Как будто я спросила, почему посуда не помыта.
— Даш, это уже неважно. Мы расстались.
— Расстались?
— Да. На прошлой неделе. Я понял, что это ошибка, и закончил. Ты же понимаешь — я выбрал тебя. Нас. Семью.
Он смотрел на меня так, будто ждал благодарности.
Я молчала. В груди росло что-то тяжёлое, незнакомое. Не боль. Не обида. Что-то холодное.
— Как давно? — спросила я.
— Даш, какая разница...
— Как давно?
Он отвёл взгляд.
— С осени.
С осени. С сентября. Восемь месяцев.
Когда Юлька лежала в больнице с пневмонией, когда я звонила ему в слезах, а он говорил, что не может приехать — совещание. Он был с ней.
Когда он «задерживался на работе» — он был с ней.
Когда пришёл с корпоратива, пахнущий чужими духами — он был с ней.
Когда я выла в подушку от бессилия, стараясь не разбудить дочь — он был с ней.
— Где вы познакомились?
— Даш, зачем тебе...
— Где?
— В спортзале. Она тренер.
Спортзал. Он начал ходить в спортзал в августе. Сказал, что нужно привести себя в форму. Я ещё радовалась за него — муж следит за собой. Отпускала три раза в неделю, хотя сама не помнила, когда последний раз делала зарядку.
— Ты приходил оттуда свежий и довольный, — сказала я медленно. — А я думала — как хорошо, что спорт так влияет.
Он промолчал.
— Я хочу развод.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то абсурдное.
— Даш, ты вообще слышишь, что я говорю? Я же расстался с ней. Сам. Выбрал семью. Понимаешь? Я мог уйти, но остался с тобой и дочкой. Тебе этого мало?
— Ты хочешь, чтобы я сказала спасибо?
— Я хочу, чтобы ты поняла! Да, я ошибся. Но я исправил ошибку. Мужики вообще так не делают — сами не рвут. А я порвал.
— А почему порвал?
Он замялся.
— Потому что понял, что семья важнее.
— А до этого восемь месяцев не понимал?
— Даш, я был в стрессе. Ребёнок болел, ты постоянно уставшая, дома вечно тяжело. Я просто... сорвался. Нашёл отдушину.
Отдушину. Я — постоянно уставшая. Дома — тяжело.
— Мне тоже было тяжело, — сказала я. — Мне было так тяжело, что я не помню половину этого года. Я засыпала стоя. Я ела над раковиной, потому что не было времени сесть. Я забыла, как выглядит моё лицо без синяков под глазами. Но я не искала «отдушину».
— Ты женщина, у вас другое...
— Закончи эту фразу. Давай. Мне очень интересно.
Он замолчал.
Я смотрела на него и не узнавала. Этот человек, с которым я прожила пять лет, с которым родила дочь — он правда не понимает?
— Валя. Пока я сходила с ума от недосыпа, пока наша дочь задыхалась от кашля, пока я просила у тебя помощи и получала вздохи — ты ходил к другой женщине. Отдыхать. И ты говоришь, что это неважно, потому что ты «выбрал семью»?
— Даш, я же не бросил вас...
— Ты предал нас. Каждый раз, когда врал про работу. Каждый раз, когда я жалела тебя, уставшего. Каждый раз. Я жарила тебе котлеты, пока ты переписывался с ней. Я не просила тебя вставать к ребёнку ночью, потому что берегла. А ты в это время берёг силы для неё.
— Даш, это эмоции. Давай завтра поговорим, на свежую голову.
— Я уже всё решила.
Он встал, подошёл ближе, попытался взять меня за руку. Я отступила.
— Даш, подумай о Юльке. Ей нужен отец.
— Ей нужен отец, который будет рядом. Не тот, который сбегает от трудностей к любовнице.
— Я же сказал, что изменился!
— За неделю?
Он не нашёлся, что ответить.
Я развернулась и пошла в спальню. Юлька спала в кроватке, раскинув ручки. Розовая пижама с зайчиками. Щёки наконец-то округлились, перестала быть такой худенькой.
Я стояла над ней и вспоминала. Все эти месяцы — бессонные ночи, больничные коридоры, бесконечные тревоги. Я прошла через это одна. Думала, что мы команда, что он тянет свою часть. А он тянул совсем в другую сторону.
На следующий день позвонила маме. Она приехала через час.
Мы сидели на кухне, пока Юлька спала. Я рассказала всё. Мама слушала молча, только желваки ходили на скулах.
— Ты уверена? — спросила она наконец. — Развод — это серьёзно. Может, ради Юльки попробовать...
— Мам, я не хочу, чтобы Юлька выросла и думала, что так можно. Что можно терпеть, прощать предательство, быть благодарной за то, что тебя не бросили.
Мама долго молчала. Потом обняла меня.
— Переезжай ко мне. Я помогу.
Вечером Валентин снова пытался поговорить. Принёс мне чай — впервые за год.
— Даш, я много думал. Я готов меняться. Ходить к семейному психологу. Делать что скажешь. Только не разрушай семью.
Я отодвинула чашку.
— Семью разрушила не я. Я её держала. Одна. А ты развлекался.
— Но я же вернулся!
— А ты не задумывался — почему? Может, она тебя бросила?
Он отвёл глаза. И я поняла. Поняла всё.
— Она тебя бросила, да?
— Это неважно. Важно, что я здесь.
— Важно, что ты здесь только потому, что там стало некомфортно.
Он схватил меня за руку.
— Даша, пожалуйста. Я люблю тебя.
Я мягко высвободила руку.
— Я тебя тоже любила. Очень. Я бы за тебя в огонь пошла. А ты восемь месяцев врал мне в глаза. Любовь так не работает, Валя.
Я легла рядом с дочкой и впервые за год заплакала. Не от усталости. От понимания.
Он говорит — выбрал семью.
А я говорю — предал. И это не лечится словом «прости».
Через неделю мы с Юлькой переехали к маме. Развод оформили к лету.
Валентин звонит иногда. Скидывает деньги, забирает Юльку на выходные. Говорит, что изменился, что ждёт, что я передумаю.
Я не передумаю.
Потому что я теперь знаю себе цену. И эта цена — не быть благодарной за то, что меня не бросили окончательно.