Солнце клонилось к закату, окрашивая кипарисы вдоль Аппиевой дороги в густые, чернильные тона. Но здесь, в полумраке семейного колумбария, время словно застыло. Воздух был густым и неподвижным, пропитанным сладким, почти дурманящим ароматом дамасских роз — цветов, посвященных мертвым.
Папирия Гемина сидела на каменной скамье, чувствуя спиной холод мраморной стены. Её пальцы, бледные и тонкие, лежали на струнах двойной кифары. Инструмент, украшенный панцирем черепахи, когда-то звучал на их свадьбе, наполняя дом радостью и смехом. Теперь же он пел лишь для тишины.
Она подняла взгляд. Прямо над её плечом, в нише стены, покоилась урна. Табличка из дорогого каррарского мрамора гласила:
«DIS MANIBUS. L. AELIO AQUINO. MARITO CARISSIMO. PAPIRIA GEMINA FECIT»
«Богам Манам. Луцию Элию Аквину, мужу дражайшему. Папирия Гемина сделала это»
— Слышишь ли ты меня, Луций? — прошептала она, и её голос эхом отразился от каменных сводов. — Сегодня дни Розалий. Я принесла тебе твои любимые цветы.
Она коснулась струн. Звук поплыл по усыпальнице — печальный, вибрирующий перебор, похожий на плач осеннего дождя. Папирия закрыла глаза, и перед её внутренним взором возник не холодный камень, а теплый атриум их дома на Эсквилине. Она вспомнила, как Луций, вернувшись со службы в легионе, снимал тяжелый плащ, как в его глазах плясали отблески очага. Он любил, когда она играла эту мелодию — старинную греческую песню о разлуке и надежде.
«Ты говорила, что музыка — это мост», — звучал в её памяти его голос. — «Мост между сердцами».
Теперь это был мост между мирами.
Длинные рыжие волосы Папирии рассыпались по плечам, контрастируя с белизной её траурной столы и шелком накидки песочного цвета. Она не плакала. Римская матрона должна держать спину прямо, даже когда сердце рассыпается в прах, подобно тому, что скрыт в урне за её спиной. Вся её скорбь ушла в пальцы, перебирающие струны.
Гирлянда из роз, которую она сплела утром, огибала мраморную урну. Лепестки, нежные и розовые, казались пугающе живыми на фоне мертвенной бледности камня. Серебряная чаша для возлияний уже была пуста — вино и масло были отданы земле и теням.
Музыка становилась тише. Мелодия подходила к концу. Папирия знала: как только смолкнет последняя нота, ей придется встать, выйти из прохлады склепа в шумный, пыльный, живой Рим. Вернуться в дом, где больше не звучат его шаги.
Последний аккорд повис в воздухе и медленно растворился в запахе роз.
Она повернулась к надписи, провела рукой по холодным буквам, высеченным резцом мастера. Взгляд её задержался на последних словах эпитафии:
«AVE DOMINE. VALE DOMINE».
— Здравствуй, мой господин. И прощай, мой господин, — выдохнула она.
Папирия Гемина отложила кифару. Тени в углах сгущались, и ей показалось, что легкое дуновение ветерка коснулось её щеки — невидимое прикосновение того, кому она будет играть вечно, пока сама не превратится в тень.
Если интересно, прошу поддержать лайком, комментарием, перепостом, и даже может быть подпиской! Не забудьте включить колокольчик с уведомлениями! Буду благодарен!