В начале осени 1970 года с одного из аэродромов в северной части страны вылетел вертолёт с экипажем из трёх человек. Задача была рутинной: перегон техники и визуальная проверка участка местности, где ранее фиксировали перебои связи. Маршрут считался безопасным, погода — устойчивой, запас топлива — с большим резервом. Экипаж вышел на связь по графику, доложил о прохождении контрольной точки и подтвердил курс. Это был последний сеанс.
Когда вертолёт не вышел на следующий контроль, сначала предположили обычную задержку. В тех районах связь могла пропадать, а экипажи иногда меняли маршрут по ситуации. Но спустя несколько часов стало ясно, что что-то пошло не так. Поисковую операцию развернули быстро. Подняли дежурные борта, прочесали предполагаемый коридор полёта, обследовали тайгу, болота, русла рек. Ни обломков, ни следов аварийной посадки, ни сигнала аварийного маяка обнаружить не удалось.
Через несколько недель поиски свернули. В документах появилась формулировка о пропаже при неустановленных обстоятельствах. Семьям сообщили стандартную версию: возможная катастрофа в труднодоступной местности. Официально экипаж признали погибшим. Дело ушло в архив, как и десятки других подобных случаев той эпохи.
Прошло пятнадцать лет. Летом 1985 года на одном из крупных железнодорожных вокзалов появился мужчина в лётной куртке старого образца. Он выглядел уставшим, но не больным, не истощённым и, что бросалось в глаза сразу, — слишком молодым для человека, который должен был бы постареть на полтора десятка лет. Он уверенно ориентировался в здании, подошёл к справочному окну и задал вопрос, который сразу насторожил дежурную: «Какой сейчас год?»
Когда ему ответили, мужчина на несколько секунд замолчал, затем спокойно повторил цифры, будто проверяя их на слух. После этого он назвал своё имя и фамилию — они полностью совпадали с данными одного из пилотов пропавшего вертолёта. Дежурная решила, что перед ней либо шутник, либо человек с психическими проблемами, и вызвала милицию.
В отделении мужчина вёл себя спокойно, не сопротивлялся, не путался в показаниях. Он подробно рассказывал о своём последнем вылете, называл бортовой номер вертолёта, имена членов экипажа, технические детали машины, которые знали только специалисты. Когда ему показали фотографии пятнадцатилетней давности, он без колебаний узнал себя и коллег. При этом он был искренне уверен, что с момента вылёта прошло не больше нескольких часов.
По его словам, всё произошло внезапно. Во время полёта приборы начали вести себя странно: компас «плавал», радиосвязь шла с задержками, а затем впереди появилось нечто, что он сначала принял за плотное облако или атмосферный эффект. Вертолёт будто «потянуло» вниз, но не резко, а плавно, без ощущения падения. Управление сохранялось, паники не было.
Он утверждал, что машину не сбили и не вынудили к посадке силой. Вертолёт просто оказался в другом пространстве — именно так он это формулировал, подбирая слова. Под ними находился огромный объект, поверхность которого не напоминала ни землю, ни воду. Посадка прошла мягко, почти штатно. Двигатели заглушили по команде, хотя никто её не произносил вслух.
Дальше, по его словам, экипаж вывели из вертолёта. Он избегал описаний существ, с которыми столкнулся, ограничиваясь фразами вроде «они были не похожи на людей, но и не выглядели враждебно». Общение происходило без слов. Ему казалось, что мысли просто становятся понятными другой стороне. Никто не угрожал, не демонстрировал силу.
Самое странное началось позже. Время, как он его ощущал, перестало быть понятным. Не было смены дня и ночи, не чувствовалась усталость. Их обучали, показывали какие-то процессы, связанные с техникой и навигацией, но без объяснений целей. Он подчёркивал: это не было пленом. Скорее — работой, к которой их постепенно подключили.
Через какое-то время, которое он не мог измерить, ему сообщили, что он «возвращается». Остальные, по его словам, остались — не потому, что не могли уйти, а потому что «их задачи ещё не завершены». Почему выбрали именно его, он не знал. Единственное, что ему дали понять: он нужен «там», а остальные — «здесь».
Возвращение он описывал как резкий переход. В один момент он находился внутри объекта, в следующий — оказался уже на земле, в нескольких километрах от железной дороги. Вертолёта рядом не было. Он вышел к путям, увидел поезд, дошёл до станции и оказался на вокзале.
Медицинское обследование не выявило у него признаков старения, соответствующих прошедшим пятнадцати годам. Биологический возраст совпадал с датой исчезновения. Анализы не показали серьёзных отклонений, кроме незначительных изменений в показателях, которые врачи не смогли однозначно интерпретировать. Психиатры не нашли признаков бреда или расстройства мышления. Его рассказ был логичен, последовательнен и не противоречил сам себе.
Самым тревожным для комиссии стало то, что мужчина иногда упоминал вещи, которые на момент его исчезновения не были известны широкой науке. Он говорил о принципах работы систем, которые позже действительно начали разрабатывать, но тогда о них не писали даже в закрытых журналах. Эти фрагменты аккуратно вычеркнули из официальных протоколов.
В итоговых документах случай описали как редкое сочетание амнезии, психологической травмы и ошибочной идентификации. Мужчине предложили сменить место жительства и работу, не возвращаться к лётной деятельности и не обсуждать произошедшее. Официально его признали «найденным», но не стали пересматривать статус остальных членов экипажа.
Он прожил ещё много лет, так и не изменив своей версии. До конца жизни он утверждал, что остальные пилоты живы, что они не погибли и не пропали, а продолжают работу «в другом месте». Он не называл это спасением человечества и не говорил о миссии. Просто говорил, что «они согласились».
Эта история так и осталась в архивах как странный эпизод, где исчезновение и возвращение не укладывались ни в одну официальную схему. А фраза о том, что остальные «остались работать», так и не получила ни подтверждения, ни опровержения — как и всё, что связано с тем рейсом 1970 года.