Мы с Антоном вместе восемь лет, женаты шесть. Познакомились на дне рождения общего друга — банально, но так и было. Он пролил на меня вино, извинялся минут двадцать, потом предложил загладить вину ужином. Я согласилась, хотя платье было безнадёжно испорчено. Что-то в нём было такое — не красота, не обаяние, а какая-то основательность. Надёжность. Через два года мы поженились, купили квартиру в ипотеку, завели кота по имени Барсик.
Первые годы всё было хорошо. Да, свекровь иногда подкалывала меня за «неправильный» борщ, свёкор молчал и смотрел телевизор — обычная семья. Про Алёну, младшую сестру Антона, я слышала много. Умница, красавица, учится в Питере на архитектора. На семейных праздниках её не было, только созванивались по видеосвязи.
А ещё у нас с ней день рождения в один день — двадцать третьего мая.
Пока Алёна была далеко, это даже умиляло свекровь:
— Надо же, какое совпадение! Как будто судьба вас связала.
Я кивала и улыбалась.
Те годы, когда Алёна училась в Питере, мои дни рождения проходили тепло и по-семейному. Свекровь сама звонила за неделю, спрашивала, что приготовить. Накрывали стол у них или у нас, собирались вшестером — мы с Антоном, мои родители, его родители. Созванивались с Алёной, она махала в камеру, говорила «С днём рождения, Вика!», а я говорила «С днём рождения, Алёна!», и все чокались. Свекровь дарила мне то шарф, то серёжки — не дорого, но со вкусом, видно было, что выбирала. Я чувствовала себя частью семьи. Настоящей, не приёмной.
Три года назад Алёна вернулась. Устроилась в местное архитектурное бюро, сняла квартиру недалеко от родителей. Я искренне порадовалась — наконец-то познакомимся нормально, не через экран. Мы даже сходили вместе на кофе, поболтали о работе, о планах. Она показалась мне милой, немного застенчивой. Я подумала: вот, будет у меня почти сестра.
В тот первый год свёкры устроили ей пышную встречу. Двадцать третьего мая накрыли стол на двадцать человек, позвали всю родню — тёти, дяди, двоюродные братья, которых я и в лицо-то не всех знала. Меня поздравили дежурно — чмокнули в щёку, подарили какой-то крем. Весь вечер говорили об Алёне: как она выросла, какая молодец, как тяжело ей было одной в чужом городе.
Я сидела, улыбалась, чокалась за её здоровье. Когда произносили тосты, ни разу не упомянули, что у меня тоже праздник. Двадцать человек за столом — и никто. Я ловила себя на мысли, что пересчитываю это, как обиженный ребёнок, и злилась на себя за мелочность.
Когда гости разошлись, я предложила свекрови:
— Может, через недельку соберёмся ещё раз? Посидим уже в честь моего дня рождения, а?
— Да, да, конечно, — она махнула рукой, собирая посуду. — Надо только с датой определиться… У отца давление скачет, Алёнке на работу выходить…
Никакого праздника не было. Тема как-то сама рассосалась, и я решила не обострять. Дочь приехала, давно не видели, соскучились, закрутились — бывает. Я же взрослый человек, не буду из-за торта истерики устраивать. Антон подарил мне тогда красивые часы, мы сходили вдвоём в ресторан. Я убедила себя, что этого достаточно.
Но осадок остался. Мелкий, противный, как песок в туфлях после пляжа.
Следующие месяцы я наблюдала, как меняется расстановка сил. Алёна стала чаще бывать у родителей, что понятно — она жила одна, скучала по домашней еде. Свекровь звонила теперь в основном ей, а не нам. На семейных ужинах разговоры крутились вокруг Алёниной работы, Алёниных проектов, Алёниных сложностей с начальником. Я слушала, поддакивала, иногда вставляла советы. Меня вежливо игнорировали. Не грубо, нет — просто как будто я говорила на другой частоте, которую они не улавливали.
На следующий год мне исполнялось тридцать.
Я решила: хватит ждать, пока обо мне вспомнят. Сама забронировала зал в ресторане, составила список гостей, выбрала меню. Потратила неделю на поиски идеального места — хотелось чего-то особенного, всё-таки юбилей. Нашла уютный зал с панорамными окнами, живой музыкой по выходным, авторской кухней. Внесла депозит — приличную сумму, почти всю свою заначку. За месяц предупредила свёкров, что жду их двадцать третьего.
Я продумала всё до мелочей. Заказала торт в три яруса — с лимонным кремом, как я люблю. Выбрала платье, сходила к парикмахеру на пробную укладку. Составила плейлист для диджея. Мне хотелось, чтобы этот день запомнился, чтобы в этот день всё было по-моему.
Свекровь перезвонила через два дня.
— Вика, нужно твой праздник перенести. Мы уже гостей на Алёнин день рождения позвали, будет неудобно.
— Так приходите ко мне после. Или до — я на вечер бронировала.
— Ну как это — после? Люди устанут, объелись уже. Перенеси на следующие выходные.
— Я не могу перенести. Ресторан забронирован, депозит внесён.
Повисла пауза. Я слышала, как свекровь дышит в трубку — тяжело, с присвистом. Потом она сказала очень ровным голосом:
— Ну смотри сама. Мы придти не сможем.
И не пришли. Ни свёкры, ни Алёна. А ведь я их за месяц предупредила. Могли бы ради юбилей и перенести торжество Алёны.
Мои родители были, подруги, коллеги. Тридцать человек — полный зал, смех, тосты, танцы. Со стороны всё выглядело прекрасно. Но я то и дело косилась на три пустых стула, которые так и простояли весь вечер.
Антон заехал днём к сестре, поздравил, подарил цветы и подарок от нас. Это было ещё до ресторана — он забежал буквально на полчаса, чтобы не обижать. Вернулся мрачный, на вопросы отвечал односложно. Я видела, как он напряжён, как сжимает челюсти. Весь вечер он был рядом, танцевал со мной, произносил тосты, смеялся шуткам друзей. Но я чувствовала — внутри он очень напряжён.
Только ночью, когда мы уже лежали в темноте, он рассказал:
— Мать сказала, что я предал семью. Что ты меня настраиваешь против них. Алёна плакала.
— Бред какой-то. А ты что?
— Сказал, что у моей жены тоже день рождения. И я имею право его отметить.
Он выбрал быть со мной, хотя мог бы остаться там, в тепле и одобрении. Это был не просто выбор провести вечер с женой. Это был выбор, за который его потом наказывали месяцами.
С тех пор прошёл год.
Свёкры со мной общаются сквозь зубы. На семейных ужинах — а мы всё ещё ходим, Антон настаивает, что нельзя рвать окончательно — разговаривают через него: «Передай Вике салат», «Спроси у Вики, будет ли она чай». Я сижу рядом, но меня как будто нет. Алёна здоровается вежливо, но в глаза не смотрит. Однажды я попыталась заговорить с ней на кухне, спросила про работу. Она ответила односложно и вышла.
Антон видит это всё. Злится, спорит с матерью, когда я не слышу. Я знаю, потому что иногда он возвращается от них взвинченный, хлопает дверцами шкафов. Мне больно смотреть, как он разрывается между нами. Но я не знаю, как это исправить. Не я это начала.
На Новый год они демонстративно дарили подарки только Антону. Свёкор вручил ему конверт с деньгами, свекровь — дорогой свитер. Мне — ничего. Даже открытки. Я сидела с бокалом шампанского и улыбалась так широко, что потом болели щёки. Антон отдал мне половину денег из конверта. Я не взяла.
Скоро опять двадцать третье мая. Мне тридцать один, ей двадцать пять.
Антон спросил вчера:
— Будешь отмечать?
— Буду. В субботу, двадцать пятого. Позову своих.
— А моих?
Я молчала. Честно — не знаю. Год они со мной общаются через губу, как с чужой. Меня великодушно терпели, скажем так. Но если не позову — это точка. Это значит, что я официально признала: мы чужие люди. И тогда Антон окончательно окажется между двух огней. Я не хочу ставить его в такое положение. Он и так слишком много вытерпел из-за меня.
— Позову, — сказала я наконец. — Напишу в общий чат. Коротко, вежливо. А там пусть сами решают.
Антон кивнул. Обнял меня сзади, уткнулся носом в волосы.
— Ты лучше, чем они заслуживают. Знаешь об этом?
Знаю. Но легче от этого не становится. Ситуацию надо так или иначе решать, жить постоянно в таком состоянии я не хочу.