Зрители замерли с бокалами в руках, когда на сцену вышел он. Александр Градский. Не запись из архива, не старый клип — он стоял у микрофона так, словно и не было той роковой болезни и похорон. Следом за ним «воскрес» Юрий Шатунов, потом Жанна Фриске...
Вместо праздничного концерта страна вдруг попала на странный спиритический сеанс. Люди в соцсетях уже окрестили это «Новым годом в стиле Дня мёртвых». Но самое жуткое было даже не в мертвецах на сцене.
Настоящий мороз по коже пошел, когда камера показала зрительный зал. Там сидели те, кого тоже давно нет в живых, и весело аплодировали.
Третий день после боя курантов город походил на человека, который проснулся в чужой одежде. Праздничная мишура, осевшая в щелях паркета, и бумажные звезды на подоконниках выглядели не украшением, а уликами. Запах мандариновой кожуры стал тяжелым, затхлым — аромат праздника, который отказался умирать вовремя и теперь медленно разлагался в теплом воздухе квартир.
Разговоры не утихали. Они сочились сквозь стены панелек, вспыхивали в чатах, гудели на остановках. Люди обсуждали не музыку и не шоу. Они обсуждали кражу. Будто у них забрали привычный, теплый, пусть и глуповатый ритуал, а взамен подсунули холодную, безупречно исполненную подделку. Главным словом этих дней стало «недоумение». Под его вежливой оболочкой пульсировало раздражение и липкая, хтоническая жуть. Потому что в главную ночь года, когда страна ждала песен и живых улыбок, с экранов на неё шагнул парад мертвецов.
Лента соцсетей подхватила фразу актрисы Лены Слатиной и разнесла её, как вирус: «Новый год в стиле Дня мёртвых? Вместо уехавших — умершие. Логика безупречна». Эти слова сорвали пломбу с того, что многие чувствовали, но боялись сформулировать.
Всё начиналось обманчиво мягко. Студия, выстроенная из стекла и цифрового инея, сияла витринным блеском. Золотые гирлянды, идеальный свет, музыка без единой шероховатости — стерильная чистота операционной. И вдруг — Александр Градский. Не архив, не трибьют, не память. Он стоял на сцене как действующая боевая единица. Без следов болезни, без тени смерти, без права на покой. Он пел, глядя в камеру, а у зрителя внутри сбивался ритм сердца. Словно ты шагнул на лестницу, а ступеньки под ногой нет.
Не успело пройти оцепенение, как эстафету подхватил Юрий Шатунов. Затем Жанна Фриске, Иосиф Кобзон, Людмила Гурченко. Лица, давно ставшие частью нашей памяти, частью прошлого, вдруг обрели пугающую, агрессивную актуальность. Это напоминало кощунственный коллаж: кто-то взял семейный альбом, вырезал лица ушедших и наклеил их на глянцевый постер распродажи.
В зале, за столиками, сидели и аплодировали Михаил Пуговкин и Юрий Яковлев. Их цифровые копии улыбались слишком широко, слишком исправно. Ни морщины усталости, ни тени сомнения — только выверенное алгоритмом счастье. Это были не люди, а функции. Манекены в дорогих костюмах, обязанные излучать радость, даже если от этой радости веет могильным холодом. «Оцифрованные» Никулин, Тихонов, Этуш шутили и смеялись, но в этом смехе не было главной человеческой черты — права на ошибку. Живая радость всегда чуть фальшивит, спотыкается, устает. Здесь же царила безупречность прямой линии на мониторе реанимации. Линии, означающей смерть.
На фоне цифровых призраков живые артисты выглядели не менее пугающе. Слово «живые» здесь требовало кавычек. Валерий Леонтьев, Лев Лещенко, Юрий Антонов, Филипп Киркоров — все они казались законсервированными во времени. Ирина Аллегрова, показанная четырежды, и вездесущий Шаман, меняющий образы (с дредами и без) словно скины в видеоигре, лишь усиливали ощущение сбоя матрицы. Лолита и Цекало, давно чужие друг другу люди, изображали дуэт с энтузиазмом заводных кукол. Прошлое не просто вернулось — оно мутировало, смешавшись с настоящим в однородную массу без времени и возраста.
Рекламные перебивки добивали реальность. Классика поэзии — Пушкин, Лермонтов, Блок — была перекроена и озвучена нейросетями. Великие строки, лишенные контекста и души, звучали как рекламные слоганы, а образы поэтов висели над стеклянными небоскребами, глядя в пустоту остекленевшими глазами.
Для чего это было сделано? Продюсер Юрий Аксюта говорил о юбилее, о «путешествии во времени». Но память зрителя не обманешь: лозунги «30 лет вместе» и «30 лет спустя» звучали и год, и два назад. Мы попали во временную петлю. Праздник превратился в день сурка, где время ходит кругами, а декорации рисует машина, лишенная воображения.
Даже те, кто переключал каналы, не находили спасения. Везде царила одна и та же «Стюардесса по имени Жанна», один и тот же Газманов с вечным конем на груди, одни и те же лица, стертые пластической хирургией и фильтрами до состояния полной идентичности. Ларису Долину, по меткому замечанию той же Слатиной, «омолодили и утолстили» так, что она потеряла индивидуальность. Праздник привели к «одному размеру» — стандартизированному, обезличенному продукту потребления.
Комментарии в сети напоминали сводки с фронта борьбы за здравый смысл. Люди писали не о песнях, а о подмене:
«За деньги налогоплательщиков — балаган мертвецов»;
«Смесь 25-летнего Киркорова и давно умершей Фриске... Бессмысленная мешанина»;
«Мы думали, это архив 2005 года. Оказалось — свежий ИИ. Зачем тогда вообще платить живым, если мертвые поют бесплатно?»
Многие даже не поняли, что смотрят новый выпуск. И это — самый страшный диагноз. Шоу потеряло дату производства. Оно выпало из времени.
Конечно, были и те, кому «сойдёт». «Хорошие номера», «Аллегрова как девочка». Но даже в этих похвалах сквозила усталость. Люди согласны на суррогат, потому что забыли вкус настоящего. Им подсунули идеально отполированную витрину, где вместо тепла — пиксели, а вместо души — код.
Итог этой ночи — не радость, а тяжелое похмелье от визуальной интоксикации. Телевизор погас, но тьма в комнате стала гуще. Мы увидели будущее, и оно оказалось кладбищем, на котором дискотеку ведут голограммы.
Настоящий праздник в этот раз пришлось спасать вручную. Вырывать его из лап цифры, искать в неидеальном смехе детей, в морщинах родителей, в тихих разговорах на кухне. Там, где люди всё еще имеют право стареть, ошибаться и быть некрасивыми. Там, где смерть — это горе, а не повод для 3D-моделирования. Мы выключили экраны, чтобы остаться людьми. Но вопрос остался висеть в воздухе: если экранное зеркало перестало отражать нас живых, кого оно начнет отражать в следующем году?